Теперь смутилась до пунцовых щек Мари, но Орловский мгновенно понял: Брошка потому совершенно правильно угадала, что в терактах, проведенных госпожой Лисовой в Петрограде, она стреляла в комиссаров одновременно из двух стволов. Выходило, что слава о «ночной гусарке» в Москве, так же расправлявшейся с тамошними комиссарами, уже распространилась и здесь. А такая известность в соединении с легендами о петроградских акциях Мари обеспечивала ей в уголовном мире респект, с каким можно было напрашиваться на любое знакомство, хоть с самим Гаврилой. Криминальные преступники — враги любой государственной власти, они всегда готовы протянуть руку всевозможным борцам против нее.
Теперь, как раньше резидент задумал, выдавать Мари за некую московскую Машу, руководившую воровками на погромках, не требовалось, и он, ухмыльнувшись, уточнил.:
— С чего ты, Анечка, Машу так назвала?
— Гусарка-то? А хипесницы ее так величают.
«Хипесницами» кликали проституток, промышлявших тем, что они обкрадывали клиентов. Они вслед за «чистыми» воровками: карманницами, до-мушницами и так далее, — не занимавшимися проституцией, имели сношение с ворами и громилами и вообще с «деловыми» и, значит, могли общаться с петроградскими гаврилками или что-то знать о них. Эта зацепка, невольно слетевшая с напомаженных губок Брошки, напрямую выводила Орловского и Мари к их цели.
— Вот и славно, Аня, — взяла инициативу на себя Мари, — а мне как раз надо поговорить с этими девицами.
Она открыла коробку с длинными дамскими папиросами и предложила их Брошке. Та вытащила пахитоску и прикурила ее от спички Орловского.
— За здоровье милых дам! — провозгласил разведчик, вставая.
Он чокнулся сначала с Аннет, потом с Мари и галантно выпил только после того, как дамы осушили свои бокалы.
Анна Сергеевна затянулась папироской и решительно произнесла:
— Нравишься ты мне, Маша! Я тебя познакомлю с хипесницами, — пообещала Брошка и, зачарованно пялясь на кольца Мари, попросила, робко указав пальчиком: — Дай померить то, с бриллиантами. Они настоящие?
— У меня все настоящее, вплоть до свинца, — шутливо проговорила Мари, имея в виду револьверные пули, сняла с руки и передала ей понравившееся кольцо.
Брошка, помешанная на бижутерии, драгоценностях, стала расспрашивать, трогать, просить померить другие кольца Маши Гусарки, пока та не напомнила:
— Где же я могу увидаться с твоими знакомыми?
— Ой, так их сразу две сегодня здесь кавалеров ловят: Танька Черная и Гуня. Танька невезучая, она как на хипесничество встала, так и попалась, только недавно из острога вышла. А Гуня — завзятая, вряд ли влипнет, не гулящей, а только воровкой себя считает. Она клиентов никогда не доводит до постели. Опаивает вином с «малинкой» — с порошочком-то, да чистит сонными. Бывало, что и не просыпались… Я девок сейчас позову, ежели не смылись еще.
Она отпила из бокала, заблаговременно наполненного Орловским, и выбежала.
Тот с улыбкой сказал Мари:
— Я ухожу, не могу присутствовать при интимном дамском разговоре.
Орловский оставил ей деньги, вышел в зал, сделал распоряжение Яше обслуживать дам по высшему классу и удалился.
Приглашенные Брошкой девицы впорхнули в кабинет, обрадовавшись девичнику, на котором можно без церемоний. Гостьи вызвали Яшку и стали заказывать всякую всячину наперебой, исподволь рассматривая Машку Гусарку.
Наконец жгучая брюнетка Таня Черная томно обратилась к Мари:
— Мадамочка, угостите папиросочкой.
— Пожалуйста, дамы, — пригласила Мари всех и спросила Черную: — Вы — Таня?
Та выпустила облачко дыма из щели тонкогубого рта и подтвердила:
— Ага, меня Танькой Черной фартовые зовут, а фамилия моя Зобовская. Я иногда ее забываю, потому что много их переменила.
— Зачем же? — поинтересовалась Мари.
— Наше ремесло такое.
Весьма полная Гуня, прозванная так за гнуса весть голоса, не выдержала ее похвальбы как заслуженная хипесница:
— Какое у тебя ремесло, если ты в нем без году неделя?
— А ты меня не задевай! — скривила губы Черная. — Не знаешь, с какими кавалерами я гуляла, на отдельной фатере жила.
Верткая, подливающая всем Брошка погасила ссору, вежливо обратившись к Черной:
— Как же ты попала в острог?
Танька нервно повела оголенным плечом.
— Пустяк. Бока рыжие с цепочкой, — по-воровски назвала она золотые карманные часы и обратилась к Мари: — Ах, мадамочка! Вот я такая глупая, не поверите. Влюбилась. Армяшечка, такой душка, глаза-огонь, одет прилично, запонки золотые, костюм аглицкий. Шик! Влюбилась по уши, и он ничего не жалел для меня… Только ремесло проклятое сгубило. Заснул он. А я не сплю, бока рыжие его не дают мне покоя. Не вытерпела, встала, оделась, ухватила часы да бежать. Только из дверей, а он меня — цап. Засыпалась…
Опьяневшая Брошка тряхнула кудельками и неожиданно запела:
