— Честное варнацкое слово! — поклялся Куренок. — Оттуда, видать, краснопузая голь и стала это словцо использовать… Да-а, для вступления в тот цех всяк должен был быть иль увечен, иль инвалид. Обязан был походить учеником у нищего во звании «товарища», вписывался в специальную тетрадь и вносил в цеховую братскую кружку определенную плату. Учились обычно шесть лет, платили кажный год шестьдесят копеек. Присвоение ученику звания товарища происходило с особой церемонией. В собрании нищих цехмистр экзаменовал молодого в знании молитв, нищенских песнопений и ихнего тарабарского языка. Потом ученик кланялся и целовал руку каждому из старших, после чего садился за общий стол, а в таких случаях полагалось застолье, уже полноправным товарищем.
— Научили господа нищие «товарищей» революции на свою голову, теперь и подавать им некому, — проворчал Затескин.
— Разве ж то, что большаки удумали, тем брат* ским приходило в голову? Нищие по уму все делали. Цехмистр избирался на неопределенное время и в основном из слепых, он собирал цех на обсуждения, для наказания виновных. Раньше с той «правилки» пороли, потом за провинность больше причиталось покупать воску для братской свечи. А самым позорным было, когда обрезали торбу, суму-то, лишался тем самым нарушитель права на нищенство. Для хранения общих сумм избирался ключник. Сбирались же обсудить, что да как, обычно иль в понедельник первой недели Великого поста, иль к Троицыну дню. В этот праздник ставилась в церкви новая братская свеча.
— Все у них шло благолепно, с церковным благословением, — отметил Затескин.
Ватошный же заметил уныло:
— Это все Куренок и тут прививает не только нищим, а и ворам артельным.
— А чем плохо, когда по порядку все идет? — зыркнул на него главарь, только-только закладывающий в этом мрачном лиговском доме азы организованной преступности.
— Можешь устроить меня на своей «долушке»? — спросил Затескин у Куренка.
Тот в последний раз изучающе посмотрел на Тесака.
— Для надежного «залетного» всегда пожалуйста.
— Можешь не сомневаться, — отвечал сыщик, — я человек мертвый- ткни ножом — кровь не пойдет, а притом и из воды сухим вылезу.
Господин Орловский после донесения Затескина о ею вселении к Куренку попытался проделать брешь в преступный мир со своей стороны. Для этого он повел в «Версаль» Мари Лисову, собираясь ее выставить дамочкой, близкой к московским уголовным кругам.
В кабаре Орловский прошел с Мари в свой обычный кабинет. Там он распорядился официанту Яшке пригласить к ним для беседы замеченную агентур-щиком в зале Анну Сергеевну по кличке Брошка, для «случайной» встречи с которой они и пришли.
Стол был накрыт, когда портьера на двери кабинета шелохнулась. Вкрадчиво вступила Аня Брошка, смешавшаяся оттого, что увидела пригласившего ее господина с лихо разодетой и накрашенной дамой. Густо намазанные ресницы Аннет взметнулись, рука в черной перчатке раскрыла веер, который заходил около почти голых в декольте грудей, напоминающих небольшие пушечные ядра.
— Заходите, Анна Сергеевна, не смущайтесь! — воскликнул Орловский. — Я вас позвал, чтобы как раз познакомить с Машей.
Мари подняла обнаженную руку, унизанную сегодня фамильными кольцами, с которыми после исчезновения из родового имения она не расставалась, по-свойски приглашая гостью в их компанию. У Брошки от вида неподдельных драгоценностей спутницы Орловского занялся дух, она сложила веер, приблизилась к столу и присела на кресло.
— Меня, если помните, Борис Ревский вам представлял, — сказал Орловский, наливая Ане ее любимый лафит, — величают Брониславом Ивановичем.
— Как не помнить, — охотно откликнулась Брошка, с поклоном принимая ухаживания и любезность Мари, придвинувшей к ней поближе вазу с фруктами, — вы, Иваныч, почти что «Иван», раз интересуетесь коллекционными вещичками эрмитажного класса, — упомянула она прозвище, каким иногда величают главаря шайки, который не желает выдавать свое истинное имя или кличку.
— Ну, Аннет, тогда и имечко этой женщины Маши правильно пойми, — уже на «ты» и так же иносказательно, как это принято у варнаков, дал понять ей Орловский, потому что «Машей», как и «Иваном» среди непосвященных, обычно прозывалась предводительница группы женщин-воровок.
— Во-он что, — с уважением произнесла Анька Брошка как проститутка, иногда наводчица воров, стоящая неизмеримо ниже такой особы в уголовной иерархии. — Где и как же вы, Маша, «щекотитесь»? — спросила она об уголовном промысле собеседницы и ее подопечных.
Мари распахнула свой ридикюль, откуда глянули на Брошку два маленьких тусклых револьвера.
— Сразу из двух? — что-то осмысляя, проговорила Аня, потом воскликнула: — Да ты не Машка ли Гусарка?
