– Зачем им уши отрезали? – прошептала Васька.
– А может, они сами их себе отрезали? – ответил Диск.
– Бедненький… – прошептала Васька.
– Кто именно?
Васька не ответила, до свалки они добрались в молчании, но среди раскуроченного, проржавевшего железа девочка сразу взбодрилась.
– Я тебе свистну, если что, – прошептала она и ускакала за пирамиду, сложенную из холодильников, чугунных ванн и радиаторов – похоже, что раньше на этом месте стоял многоэтажный дом из биобетона.
Диск увидел впереди танк и направился к нему, а вдруг случилось чудо и аборигены не добрались до аптечек? Это был ЧТ-12, «Черепаха Тортилла», настоящий монстр на двух спаренных гусеничных траках, предназначенный для взламывания государственных границ и ведения боя с применением тактического ядерного оружия. Принят на вооружение в сороковом, когда стало совершенно невозможно и дальше дружить с Китаем.
– Эвона куда пришлепал, – прошептал Диск.
Он выдернул специальную подножку и забрался на броню. Стопятидесятимиллиметровая пушка смотрела на оазис, а на дульном тормозе сидела огромная ворона и нагло смотрела на Диска своими бусинками. Забираясь в башню, Диск вспомнил, что «Тортиллы» стояли в ангаре, которым командовал капитан Рогозин по кличке «Порвали два баяна». Аборигены выпотрошили танк основательно, что там аптечки – снято было всё, что можно снять без использования автогена. Он выбрался наружу, сел в жиденькой тени вентиляционного колпака и посмотрел по сторонам.
За оазисом торчала из пустынного марева в бледное небо божница. Однажды Куб раздобыл динамита, и они потратили несколько часов, минируя такую же божницу. Бабахнуло так, что даже глухие вздрогнули, да только всё было напрасно – ничего с той божницей не стало, даже не покачнулась.
Справа, не очень издалека, раздались мерные удары молотком – Васька до чего-то добралась. Ворона сказала: «А-а-р!», снялась с места и тяжело полетела. Интересно, а подействовал ли на них «Крик»? На собак подействовал, а вот на ворон? Отчаянно захотелось курить – Диск вдруг снова вспомнил, как оно было пятьдесят лет назад.
«День Крика» наступил двадцать восьмого ноября две тысячи пятидесятого года. Ровно в полдень по московскому времени зодчие, мелкие бледные таракашки, сидящие в стенах и перекрытиях домов, в каждом сантиметре сверхскоростных автобанов, в мостах, эстакадах и даже в защитных куполах АЭС, начали издавать Крик. Диск, тогда еще рядовой Дмитрий Искин, слабо запомнил этот день, но он являлся ему в ночных кошмарах, ужасный, липкий, пестрящий какими-то гангренозными подробностями, прилепленными к воспоминаниям насмерть испуганным подсознанием.
Взводный Низовец, широко расставив ноги, стоит посреди арсенала, приговаривая: «Да-да-да! Щас-щас-щас! Ой, да! Ой, щас!» Он распахивает оружейный сейф, достает автомат и быстро присоединяет снаряженный магазин. Черная блестящая струйка стекает из уха на плечо Низовца. Он глубоко вставляет ствол себе в рот, его лицо наполняется блаженством. Иерихонские трубы, атональный свинг Архангела Гавриила, раскаленные сверла бормашинок, весь этот кошачий ад прерывается на мгновение глухим: «Банг!»
В арсенал влетает старлей Кубин. Он что-то орет, хватает Искина за плечи и куда-то тащит. Тусклое ноябрьское небо с глубокой пашней сырых облаков, Искин катается по кузову грузовика и орет, сам себя не слыша. Он не один в этом кузове, еще несколько человек извиваются от боли – Искин получает в глаз локтем, кто-то кусает его за щеку. Руки Искина шарят по замусоренному железу и вдруг, будто сам собой впрыгнул, в его руке оказывается гвоздь. Искин тут же сует его в ухо, чтобы проткнуть горячий гнойник, разрастающийся в голове. Хр-р-русть! Ах, мать! Да! Как легко! Но кто-то бьет его по роже и отнимает гвоздь. Кубин! Сука, убью, старлей! Искина распластывают, впечатывают носом в пол, заталкивают в уши что-то липкое, колют укол в бедро, прямо сквозь штанину.
