X. Ловмяньский справедливо указывал, что этнический аспект развития Древнерусского государства и народности отнюдь не сводится к славяно-скандинавским отношениям. Спектр этнических взаимосвязей восточных славян был несравненно более широк, включая упомянутые контакты с финнами, а также западными славянами, балтами, тюрками, венграми и др. (см.: Пашуто В. Т. Указ. соч.; он же. Истоки Древнерусского государства. — В кн.: Новосельцев А. П. и др. Указ, соч., с. 83–92). Дело, по-видимому, не только в исходной полиэтничности Руси как государственного образования. Сами процессы государствообразования сопровождались ломкой первобытнообщинных традиций, ориентированных на родоплеменную замкнутость. Поэтому и до появления норманнов в Восточной Европе наиболее прогрессивными были межплеменные образования и поселения с развивающимся ремеслом и торговлей (типа Пастырского городища VI–VII вв. — см.: Седов В. В. Указ, соч., с. 22–24, — или одновременного Зимновского поселения, см.: Аулïx В. В. Зимнïвське городище. Киïв, 1972), синтезирующие импульсы разных культур. Такова и культура Среднего Поднепровья VI–VII вв., в которой иногда видят предшественницу Русской земли в узком смысле (Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982, с. 68–73); такова, очевидно, и Новгородская конфедерация, на землях которой в процессе колонизации смешались восточно-и западнославянские этнические компоненты, сохранившие некоторые балтские традиции кривичи, местные финские племена. Для знати, возглавлявшей эту конфедерацию, варяжские дружины на севере Восточной Европы были не только конкурентами в эксплуатации местного населения, но и естественными союзниками, представляющими готовую и не связанную местными племенными традициями вооруженную силу. Именно такую надплеменную нейтральную силу в противоречивых социальных, политических и этнических условиях и представляли собой "призванные" варяжские князья. В. Т. Пашуто предположил, что призвание было осуществлено советом правящей знати трех земель — Словенской, Кривичской и Чудской, решившим "выбрать князя из другой земли, который бы защищал не интересы знати одной из земель, а их общий интерес" (Пашуто В. Т. Русско-скандинавские отношения и их место в истории раннесредневековой Европы. — В кн.: Скандинавский сборник, вып. XV. Таллин, 1970, с. 55); возможно, такова была традиция вечевой боярской республики в Новгороде (Янин В. Л., Алешковский М. X. Происхождение Новгорода. К постановке проблемы. — История СССР, 1971, № 2, с. 33). X. Ловмяньский считает, что те же причины способствовали утверждению скандинавской династии и в Киеве. Показательно, что эта стоящая над родоплеменными объединениями сила представала в глазах современников (например, Константина Багрянородного) и средневековых хронистов как чисто внешняя в социальном и этническом отношении (даже когда князь призывался из своей этнической среды, как Пшемысл у чехов — Козьма Пражский. Чешская хроника. М., 1962, с. 42–43). Этот наивный взгляд, родившийся на заре историографии, в той или иной мере унаследовал норманизм. В действительности же история варягов на Руси — это история их включения в закономерные и противоречивые социально-экономические отношения эпохи становления государства. В них прежде всего нуждалась великокняжеская власть, находившаяся в сложных, а порой и конфликтных отношениях с племенной аристократией (этническая нейтральность, возможно, способствовала и широкому распространению названия русь. См. ниже, прим. к с. 201). Отсюда значительная роль варягов в генезисе феодализирующейся знати, на что обратил особое внимание X. Ловмяньский в главе 6, во внешних походах и дипломатических представительствах, во внутренней политике Киева. Недаром во всех "узловых" пунктах Древнерусского государства, где проходили важные речные пути, связующие разные земли, или где формировался княжеский домен (как на Черниговщине) — в Гнездове, Тимереве на Верхней Волге, в Пскове и Ладоге, — обнаружены камерные гробницы середины X в., сходные с собственно киевскими. Погребенные в этих гробницах, как уже говорилось, были не варягами "из-за моря", а представителями русских дружинных верхов. Более того, в самой Скандинавии сходные, но не идентичные погребения обнаруживают восточноевропейское влияние на быт скандинавской знати.