Он продолжал отдавать распоряжения, а чутьем понимал, что никакие меры не помогут ему вернуть поганого жреца. Что бессмыслен был его разговор с нойдом и угрозы суда, обещания мучительной смерти на колу или в огне — за службу дьяволу и разбойное убийство девки. Тому, кто приручил бесов, нипочем людские законы и угрозы.
Палицын почувствовал, как сжимается сердце... увидел почти упершуюся ему в грудь руку ватажного атамана Хабарова. Вновь, как тогда, ощутил ледяное прикосновение смерти.
Стряхнул наваждение. Хабаров сам давно мертв.
Но впервые он осознал, что не хочет исполнять дело, которое поручил ему князь Глинский...
5
Ледяной ветер с Варяжского залива дул пятый день. Полуношник, как зовут его поморы, вздымал волны, сдувал на скалы летящих птиц, срывал тресковую ловлю в море, загонял людей в их убогие жилища. Хорошо было только оленям на чигоре — летнем прибрежном пастбище, огороженном старыми разлапистыми стволами сосен. Ветер уносил тучи гнуса, не давал мухам-вертелам откладывать в оленях свое потомство, которое, народившись, дырявит им шкуры.
Но сийт на Паэсйок, она ж Паз-река, жил своей жизнью, добродушно пережидая сердитое настроение бога ветра Бьег-олмая. Уходили и возвращались охотники, жены чинили сети и отправлялись на реку ловить семгу, дети ползали по скалам, собирали птичьи яйца, гагачий пух. И глава рода нойд Леффьк не сидел без дела. Подходя к погосту, Митрофан опять услыхал отрывистый говор бубна.
— Тирве, Мэтар-Тан, заходи ко мне.
Его зазвал в свою вежу брат нойда желтолицый и коротконогий Оанхесь-Юлльк. Пропустив гостя, хозяин потрогал оберег, подвешенный у входа, — щучьи зубы. Затем улыбчиво пригласил к трапезе, усадил на шкуры, кивнул женке, пошептал на ухо старшему сыну. Юркий мальчишка сбегал наружу и принес нечто, отдал матери, хлопотавшей у очага.
— Для чего опять пришел, Мэтар-Тан? Хочешь что-то выменять? Одежда на тебе справна, и нюреньки на ногах ладные, крепко сшиты. Как будто моя Кыдзым-Чалм старалась для тебя. Но ты сам шьешь. Что же тебе нужно на этот раз? Может, ты заболел и хочешь попросить медвежьего жира? Жир таллы быстро лечит хвори, особенно раны. Или тебе нужна на ночь жена? — Лопарь весело рассмеялся. — Кыдзым, ты пойдешь с ним в его вежу? Мэтар-Тан отдаст за тебя пять куропаток. Он ловкий охотник.
— Как ты скажешь, Оанхесь, — ответила жена, не поднимая головы от деревянного блюда, на котором что-то растирала и перемешивала.
— Нет, Оанхесь-Юлльк, я пришел говорить с вашим нойдом.
— У-у. — Лопин сделал вид, будто разочарован, что гость побрезговал его женой. — Леффьк не хочет с тобой говорить. Даже встречаться с тобой не хочет. Он сказал это мне.
— Он боится меня?
— Не-ет. — Хозяин нахмурился. — Но он не хочет.
Хозяйка, закончив готовить, подала гостю глубокую деревянную плошку с густым варевом.
— Пур... Пур. Ешь.
— Спасибо. — Митрофан понюхал угощение. — Что это?
— Это явв, — снова заулыбался Оанхесь. — Попробуй, вкусный едун. Там морошка... и кое-что еще.
Двое мальчишек и одна девочка шептались за спиной отца, а затем дружно уставились на гостя.
Митрофан зачерпнул ложкой перетертую гущу и отправил в рот. Задумчиво пожевав, отставил плошку и выбежал из вежи. Вслед ему несся смех: заливались дети, хихикал их отец, сдержанно прыснула хозяйка.
Гость вернулся, вытирая рот рукавом. Кыдзым-Чалм, опустив долу взгляд, протянула ему миску с теплой водой. На доске, заменявшей лопарям стол, уже парила рыбно-ягодным ароматом похлебка, и к ней ложками тянулись мальцы.
— Отведай, Мэтар-Тан, — пригласил хозяин вежи. — Это настоящий явв. А тот, который ты попробовал, был из оленьего дерьма.
— Твоя шутка удалась на славу, Оанхесь-Юлльк. — Гость отпил воды и не стал садиться. — Но я больше не хочу твоих угощений.
— Ты обиделся, — покивал лопарь. — Когда саами приходит в вежу другого саами, ему дают лучшие куски мяса и рыбы. Потом тот саами, который был гостем, угощает у себя другого саами, который потчевал его, и тоже дает ему лучшие куски. Мы давали тебе хороший едун, Мэтар-Тан. А ты в ответ угощаешь нас оленьим дерьмом. Это так, олмынч-рууш, не спорь. Наши боги дают нам мясо и рыбу, а ты хочешь, чтобы мы прогнали их и ели одно оленье дерьмо.
— Почему ты думаешь, Оанхесь, что милосердный Бог, сотворивший весь мир, будет питать своих детей оленьим дерьмом?
— Потому, Мэтар-Тан. Потому...
Лопское семейство сосредоточенно занялось поеданием похлебки.
Митрофан оставил их. Прошел мимо амбара на древесной ноге и загона для ездовых оленей. Сийт среди бела дня казался обезлюдевшим, будто жителей выдуло злым ветром. Удары бубна больше не раздавались. Но он и без того знал, в которой из веж обитал нойд.
— Тебе туда нельзя, Мэтар, — окликнул его встревоженный голос.
— Олес, ты? — не увидев никого, спросил Митрофан.
Из-за лопского шалаша показался молодой саам с оленьей упряжью на руке. Ладонью он закрывал глаза от ветра.
