— Аччи. — Глаза лопина были как круглые сарацинские серебряные монеты.— Ты кикуешь лучше, чем нойд Кипчульдыш. Он не смог выменять у слуг подземного бога Руота душу лопина Вуэньтрэ, который сильно разболелся. Кипчульдыш принес в жертву трех оленей, самых сальных самок-важенок. Духи бога Руота все равно забрали Вуэньтрэ. Что ты пообещал отдать своему Богу в обмен на душу Воавр?
— Мой Бог не берет мзду, Ляйне. — Монах утомленно прислонился спиной к сосне.
Лопарь прижал к себе девицу. Она перестала отрыгивать воду и дышала ровно.
— Воавр, ты жива, — говорил он, гладя ее влажные волосы. — Аччи сказал правду. Я больше не отдам тебя Кипчульдышу.
— Ты храбрый, Ляйне. Только зачем грозил нойду наслать на него упырей-равков? Ты что, умеешь колдовать?
— Каждый саами умеет чуть-чуть киковать, — горделиво сказал лопарь.
— Тебе придется забыть про это чуть-чуть, — вздохнул монах. — Иначе с твоей Воавр случится беда... и она умрет уже по-настоящему. Господь не берет мзды, но и милость свою напрасно не расточает.
Ляйне заглянул в открытые глаза девушки, смотревшей на него доверчиво и непонимающе. В ней еще действовал дурман.
— Скажи своему Богу, аччи: лопин обещает никогда не киковать.
— Это ты сам Ему скажи.
Тишину бора вспорол треск палых веток и шелестенье подлеска. То ли зверь, то ли человек пробирался сквозь густой высокий малинник. Не успев дать ход мысли о хозяине леса — медведе, они услышали бормотанье. Человек разговаривал сам с собой, заплутав.
— Васята! — узнал его голос Феодорит. — Ты зачем там бродишь?
Алтарник ломанулся, как лось, сквозь кусты на зов.
— Вас ищу, отче. Сбежал я от Палицына-то, в воду как есть сиганул. Они уж на карбасах обратно идут... А то думаю, вдруг лопин на нашего отца дьякона осерчает да не возьмет его к себе в лодку, покойницу свою повезет...
Голос Васяты падал, пока совсем не упал. Парень в ужасе смотрел на девицу, которая хоть и была еще иссиня-бледной, но глядела вовсе не по-покойницки.
— Отче... так ты это... ты что же... Она ж сколько под водой пробыла... Я сам видел. Мертвую он со дна поднял!..
Монах восстал с земли.
— Бог с тобой, чадо. Не говори лишнего-то.
— Это что ж... — Васята его не слышал, переживая потрясение. — Ты ее из мертвых воскресил, отче?! Как пророк Илья в Писании — сына сарептской вдовицы? ... Как у игумена Сергия в житии — умершего отрока?!
— Васятка, — ласково и будто бы стыдливо попросил Феодорит, собрав широкий лоб складками, — не говори про девицу никому. Не то Афанасий Иваныч в расстройство придет да разгневается невзначай.
— Да что ж, анчутка ему, что ли, в квас нагадит или хорь бешеный покусает? С чего ему гневать-то, отче? — изумлялся алтарник.
— С того, что ему девица мертвой нужна. Чтоб нойду казнью грозить за душегубство.
— А зачем? — в оторопи мигнул Васята.
— То уже не наше с тобой дело, — со вздохом подытожил монах.
* * *
Меха лежали грудами на полу, висели по стенам на крючьях связками сороков. Серебристые, дымчатые, вороно-черные, рыжие, бурые, снежно-белые и с прожелтью: куницы, бобры, белки, лисицы, песцы, горностаи. Кандалажский подьячий Тормасов по-хозяйски ступал в рухлядной клети, уверенно выхватывал из груд шкурки редких окрасов. Как лавошный купец, растягивал мех на руках перед дивящимся Палицыным, подставлял к свету, чтобы явить все выгоды и достоинства: блеск, густоту, переливы.
— Богатый ты человек, Федот Пахомыч. На каких сокровищах сидишь.
— Не мое богатство — великого князя казна.
— Нешто не случается казне малых убытков? — со смыслом усмехнулся Палицын.
— Как сказать, Афанасий Иваныч, как сказать... — Тормасов бегло взглянул на него. — Бывает, мыши попортят либо сырость на море побьет. Бумага-то всякие беды стерпит. Государю убыток, а нам — грех. Да ведь не щадя живота службу тянем на краю земли, в диких скалах. Потерпит, чай, казна-то грехи наши?
— Потерпит...
В сенях за дверью шумнули голоса. Сторожа не пускала кого-то, препиралась. Палицын вышел сам.
— Скверное дело, боярин! — взволнованно доложил дворский. — Не усмотрели за колдуном...
— Что?! — рявкнул Палицын.
— Ты не сомневайся, боярин, — стал оправдываться служилец, — приставы денно и нощно стояли, глаз не смыкали... Так и теперь стоят, — растерянно добавил он и потянулся двоеперстием ко лбу.
До узилищных подклетей от рухлядных был всего один сенной переход и лестничный спуск. Камора, где держали лопского жреца, была растворена настежь. Один сторожевой и впрямь стоял на месте. Таращился в противоположную стену, едва приметно покачивался и смотрелся совершенным истуканом. Палицын сгоряча приложил его кулаком по уху. Пристав свалился как деревянная кукла — оцепеневшее тело легло прямо, не согнувшись.
В клети Афанасий узрел второго. У ног служильца, обратившегося в столп, стояла миска с похлебкой, уже остывшей, затянутой коркой рыбьего жира. Лопаря в каморе не было.
— Искать! Прочесать дом и двор!.. Всю Кандалуху мелким гребнем шерстить! — со странным спокойствием холодно сыпал приказы двинский управитель. — На реке смотреть, проверить причалы и карбасы...
