— Ну, может, оно и так... А может, и не так. Это ведь, Хабар, с какой стороны поглядеть. Ежели, к примеру, приказному из судной избы или разрядному дьяку посмотреть — так один в один ты злодей. Ты, Митрий, ноне преступник противу государя, и за твои изменные вины ждет тебя не дождется кат в пытошном подклете.
Пока Скряба чесал языком, рассказывая про былые дела и свое нынешнее житье-бытье, миновали стороной лопский погост и вышли в распадок меж сопок. По узкой мшистой долине бежал ручей, подныривая под валуны.
— Твое жило, Хабар? — хохотнул Скряба, рассмотрев вежу, обтянутую берестяной кожурой. — Ты теперь как — в дикие лопляны поверстался?
Не дожидаясь приглашения, он вошел за хозяином в скудный шалаш отшельника. Внутри было убого, но опрятно: печка-каменка, низкий столик из обрубка толстой сосны, скамья-бревно, ложе из плетеной рогозины, пара больших туесов с заплечными ремнями. Земляной пол засыпан сухой хвоей. Под наружной берестой стенок нижним слоем были натянуты шкуры. На жердях против входа — образа, темные от копоти. Митрофан снял шапку и перекрестился, положил земной поклон.
— Келья моя.
На сучках от жердин были развешаны нож, топор, столовая утварь, пуки травы, связки сушеной рыбы и грибов, прочее, что нужно в обиходе.
— Ишь ты, келья, — крутил головой Скряба. — Али чернецом заделался, Митрий Данилыч? А прежде, помню, сильно брезговал чернецами. Плевался на монахов-то...
— Отлучен я на двадцать лет за грехи свои кровавые, — как о чем-то обыкновенном сообщил хозяин вежи. — Ни приобщиться у чаши не могу, ни обеты монашеские дать.
— По мне, все одно — замаливай грехи, не замаливай... — хмыкнул Скряба. — Всем по сроку одинаково в могиле гнить.
Митрофан принялся раздувать тлевшие в очаге угли.
— А где ж гривна-то твоя, атаман? — Гордей оседлал скамью и клинок в ножнах, снятый с пояса, положил напоказ рядом.
— Какая гривна?
— А золотая-то. С рисованьем нацарапанным — про то, где ты остальное золотишко схоронил. — Скряба глумливо вытянул во всю длину ноги, перегородив собой полвежи. — Вспомнил, Хабар? Как ты не стал со мной делиться золотом, которое в Норвеге, в латынской молельне взял. Как рожу мне помял, осрамив перед ватагой. А ведь я вежливо просил — поделись честно. Так где гривенка-то?
— Путаешь ты что-то, Гордей. — Митрофан подвесил над огнем котелок с водой. — Не рисовал я ничего на той гривне. А где золото норвецкое утаил, не помню уже.
— Врешь, собака плешивая, — осклабился разбойник. — Корелка Евдоха, холопка твоей полюбовницы разговоры твои с ней подслушивала да ко мне бегала пересказывать. Слыхала она, как ты баял про тайное место и про знаки на гривне, которыми то место со спрятанным золотом обозначено.
— Корелка твоя блудная русские слова выговаривала криво, а понимала и того кривее... Скажи-ка, — Митрофан встал перед Скрябой, — а про то, как я вслух помышлял, что в ватаге завелся изменник, тоже она тебе донесла?.. И Астафий Кудинов тебе тогда же под руку удобно попался, чтоб мои помыслы опередить и на него вину сложить?
— Наконец-то догадался, — с довольной ухмылкой подтвердил тот. — Это ж я, Хабар, подстроил, чтоб ватага твоя развалилась. Я Кудинова под топор тебе подсунул. Я холопа своего, из тамошней корелы родом, к каянцам на лодке тайно сплавлял. Он их упреждал и на тебя ловушки с ними ставил. Отомстил я тебе, Митрий Данилыч, за спесь твою и жадность. А теперь хочу, чтоб ты мне напоследок и гривенку отдал, и прочее золотишко. Раз уж повстречались мы так внезапно.
— Нет у меня гривны. Выкинул давно. Зачем она мне здесь?
Отшельник отвернулся, чтобы снять связку грибов. Скряба в мгновенье очутился у него за спиной. Митрофан ощутил холодное прикосновение клинка к горлу.
— Ну чего ты упрямишься, Хабар? Ты все равно не жилец. На Руси тебе башку отсекут. К норвегам или свеям подашься — и там твое атаманство не забыли, с живого шкуру снимут. А здесь ты мхом зарастешь, как лопские камни. Отдай золото! Мне оно нужнее... А, дьявол!
Руку с ножом сдавило в запястье будто железными тисками.
— Не зови нечистого, Гордей, он и без того всегда тут.
Митрофан забрал из ослабевших пальцев нож, повернулся к Скрябе. Лицом к лицу проговорил:
— Я не дам тебе ничего. Уходи отсюда со своими дружками и никогда больше не появляйтесь на этом берегу.
Издали долетел заглушенный расстоянием раскат трубящего рога.
— Твои зовут тебя.
Митрофан оттолкнул Скрябу. Тот, зашатавшись как пьяный, не удержался на ногах, свалился у входа в вежу. Рядом упал брошенный нож.
— Я еще вернусь, медведь, — скрежетнул зубами лиходей. — Знаю теперь, где тебя искать. А что известно мне, то может узнать и двинский наместник. Откупись золотишком, Хабар! — Убираясь из вежи, он обещал: — На обратном пути зайдем сюда. Даю тебе срок решить.
Повторный трубный глас рога погнал его к своим.
6
