Лодья морских разбойников стояла на якоре в устье Паз-реки, у отлогого берега. Митрофан, увидев ее, будто споткнулся.
— Иди, Мэтар-Тан, иди, — торопили лопари. — На большой лодке теперь никого нет, все чужаки там, у чигора. Скажи им, чтобы они не убивали больше наших оленей.
Он насчитал одиннадцать человек. Они расположились на травяном взлобке, открытом солнцу. Горел огонь, на стальном пруте истекало жиром оленье жаркое. Подвяливалось на снятой шкуре разделанное кусками мясо с костями. Несколько лиходеев без дела валялись в траве, разомлевши на солнце. Двое освежевывали другого оленя.
Митрофан безошибочно определил главаря. Тот подравнивал ножом бороду перед зеркальным серебряным блюдом, которое держал безусый парень.
— Мир вам, разбойнички.
Все одиннадцать голов повернулись к нему.
— Ты что за пугало? — расхохотался главарь, оглядев его с ног до головы. — Не лопин по выговору и не русского роду по наряду.
Морские ватажники обступили его, дивясь и забавляясь нелепому виду внезапного пришельца.
— Какого я роду, вам знать ни к чему. Живу здесь. А вас научить хочу, коли не знаете, как добрым людям вести себя положено. За олешков лоплянам заплатить надобно. Лучше б было, конечно, чтоб вы не трогали чужое, да уж что сделано, того не воротишь. Серебром или иным чем отдайте им цену оленей. И других пакостей не творите, Бога ради...
Хохот одиннадцати глоток оборвал его слова.
— А если мы тебя, леший, сейчас как олешка освежуем? Чтоб в пастыри к добрым людям не напрашивался...
Главарь мотнул нечесаной и кривобородой башкой. Митрофан невозмутимо принялся подворачивать рукава.
— Когда-то я неплохо бился на кулаках. А поучение мое вам бы безропотно принять, ребятушки. Я и сам некогда был как вы: брал без спросу и наделял чем не просили, добрых советов не слушал. Ну а за вас, ежели мой совет не послушаете, даже не поручусь — останетесь ли вскоре в целости да в здравом рассудке. От лопского возмездия на самой быстрой лодье не убежите. Бесы здешние за вами придут и возьмут.
— Хитер ты, норвецкий тролль, зубы заговаривать.
Под лопатку ему ткнулось острое. Стоявший впереди ражий мужик размахнулся.
— Стойте!.. — Дюжего молотобойца отодвинул ватажник в бараньем кожухе и щегольской куньей шапке не по чину. Он с недоверием и изумлением всматривался в Митрофана. — Бо-бреня, дак это ведь атаман Хабаров! Чтоб меня икотка взяла, он это, Митрий Хабаров... Убивец и государев изменник, — со странным удовольствием возгласил разбойник. — Вон где от суда княжого, от кнута и топора прячется.
Остальные загомонили.
— Кто ж атамана-то Хабарова не знает!
— И чего ты сразу, Митрий Данилыч, не назвалси... Не признали-то тебя! В Поморье тебя каждая собака помнит...
— Да и годов-то сколько прошло?
— А лодья твоя...
Только главарь, названный Бобреней, насупился.
— А ты-то, — бросил он лиходею, который опознал бывшего атамана, — не от кнута по морю бегаешь? Не по твоей шее топор слезы льет?.. Это еще посмотреть надо, правда ль Хабаров али так, мордой похож.
— Он! Я семь лет с ним ребром к ребру ходил, полпуда соли вместе съели.
Митрофан молча развернулся и пошел прочь.
— Митрий Данилыч, ты куда ж?.. А мясца нашего отведать?..
С версту он удерживал себя, чтоб не перейти на бег. Знал — бесполезно. Найдут, если захотят. Да и следом увязался тот самый, которого меньше всего хотелось видеть. Пыхтел позади в десяти шагах, потел в своем кожухе на солнцепеке, не отставал.
— Да постой же, Хабар, — не стерпел наконец лиходей, подбежал ближе, пошел вровень. — Ты не узнал меня, что ли? Аль дуркуешь?
— Узнал, Гордей. И лодью свою узнал.
— Лодью-то я с Кононом Петровым еще тогда увел из-под носа кемского волостеля, — возбужденно рассказывал Скряба. — Через год после... ну, как ты пропал. Теперь до самого норвецкого Тромса на ней ходим, во фьордах с мужичья свою дань берем. Купчишек морских щупаем. Поморские лодьи с Груманта, шкурами и мехами груженые, облегчаем. А ноне с Тенуи-реки идем, жемчугу у мужиков-ловцов три коробья взяли... Конон-то два лета как на дне морском. А про Угрюма твоего да Кореляка не ведаю. Слыхал только, как они на Русь возвернулись, так и разошлись в стороны, заховались. Ну и верно, чего бы им за тебя перед подьячими и приказными на дыбках выплясывать. Тебя-то нет, а им под кнут.
— За что им под кнут?
— Аль запамятовал, как ты Астафия Кудинова прирезал и весь десяток его служильцев истребил? — в охотку напомнил Скряба. — Ватага-то от того и распалась, а дань собранную мы там и потеряли. На свеев нарвались — считай, все там и полегли либо с веревкой на шее в полон пошли. Одного меня Бог уберег. Как до Руси доплелся, и вспомнить не могу, едва жив был да гол, ровно порося.
— Видать, это у тебя, Гордей, память затуманило. Астафий — моя вина, то правда. А десяток его ведь ты сам на тот свет снарядил.
