Спустя короткое время Бачурина вывели из дому под руки двое стрельцов. Остальные бегали, собирая потребное для допроса — скамьи, ремни, стол, писаря с перьями, бумагами и чернилами. С конюшни принесли плети, приволокли бочку рассола. Колмогорская челядь наблюдала с изумленной опаской, разинув рты. Писарь дрожал от ужаса. Бачурины на Двине первые после царя и митрополита люди. А ныне одного из них будут сечь?!
— Доносчику первый кнут, — скушно, как о будничной докуке объявил Палицын и кивнул стрельцам.
Купец будто только теперь понял, что хотят с ним делать. Он выпал из опашня к ногам Аверкия и попытался обнять его сапоги.
— Не соромь, воевода! — страшно закричал. — Что хошь тебе... серебра, мехов...
Палицын брезгливо отпихнул его. Трое стрельцов сдергивали одежды с ползающего по земле купца. Тот ревел белугой и извивался оплывшим телом, беспомощно лягался.
— Царю... верой и правдой... Пощади, воевода... Неложно тебе говорил... за что бить хочешь?!
Нагого и воющего купца подняли, уложили провисшим животом на скамью. Обездвижили руки и ноги ремнями.
— Подтвердишь свои слова под пыткой, дам ход твоему челобитью. — Аверкий помахал в воздухе свернутой грамоткой. — Порфирий! Приступайте.
— Я до царя дойду и на тебя самого челобитье подам!.. — сквозь рыданья успел выкрикнуть Бачурин, прежде чем плеть начала рассекать и кровавить белую кожу на спине...
До пятидесяти ударов не досчитали нескольких. Писарь трясущейся рукой дописал пытошное признание, присушил чернила песком. Аверкий, взяв и читая, морщился на прыгающий почерк.
— ...пытуемый на пристрастном допросе признал и честно подтвердил, что оговорил Якова и Григория Строгановых, именитых торговых людей Перми Малой и Великой, а такоже их прикащика в мурманской волостке Кола Амоса Баженина, будто бы де они имеют злостный умысел противу государевой казны и самого царя и великого князя всея Русии... А сделал тот поклеп, дабы именитых людей Строгановых выжить из кольской торговли с иноземцами и самому в оной торговле иметь долю...
Бросил лист на стол писцу:
— Перебели два раза, и пусть в губной избе скрепят печатями. Один список мне, другой колмогорскому губному старосте.
Затем подошел к скамье, на которой всхлипывал и стонал поруганный, дрожащий всем телом купец. Его уже облили водой, светло-красные струйки стекали по бокам с изорванной спины. Аверкий опустился на корточки возле купецкой головы и негромко заговорил:
— А не за что тебе государю челом на меня бить. Я, царев опричник, клялся измену зубами выгрызать и всю нечисть метлой поганой выметать. Ты ж государю клевету хотел поднести, аки сущую правду, лжою своею опутать. Таких, как ты, я на обед по паре съедаю. — Он взял купца за волосы и поднял от скамьи голову, чтоб смотреть в глаза. — Запомни: с опричниной не шуткуют. Сперва ты верхом на ней других топчешь, а после она тебя топчет. Если же разонравились тебе опричные порядки — подай-ка царю челобитье, чтоб отменил их... Ну что, расхотел на меня кляузничать?
Коротким и жестким ударом он приложил купца лицом о скамью, разбив в кровь.
2
Лодья, неспешно шедшая по течению двинского устья, мягко ударилась обо что-то. Чуть дрогнула деревянным телом и ровно поплыла дальше в светло-прозрачной поморской ночи. Будто столкнулась с большой рыбиной или с подводным зверем, каких тут никогда не водилось. Никто и не заметил, только подкормщик, кемаривший у руля, огляделся да и пристроил удобнее отяжелевшую голову.
Густая, до звона в ушах, тишина разбудила Палицына, спавшего на носу лодьи. В полусажени от себя он узрел нечто, представившееся то ли продолжением сна, то ли призрачным северным виденьем.
— Ты кто? — Он взмахнул рукой, отгоняя девицу. На всякий случай пробормотал: — Женатый я. Уходи.
Но девица не прогонялась. Сидела на дощатом настиле, поджав под себя ноги и сложив на коленях руки. Смотрела на него внимательно, любопытно, изучающе. Одета же была по-дикому, в кожаную самоедскую рубаху, препоясанную широким ремнем, на котором висело много вещей, потребных в бабьем обиходе. На голове гладкая кожаная шапка, расшитая цветными лоскутками, а из-под нее свисала на плечо куцая светлая коса.
Аверкий хотел было погнать ее криком, но девка быстро приложила палец к губам и хитро улыбнулась. Он окинул взором лодью и поразился, не увидев ни единого человека: ни своей дружины — шестерых стрельцов, четырех пушкарей, слуг и походных холопов, ни городовых дел умельца Селиверста Бывальцева, ни корабельных людей. Лишь полуспущенный парус тихо трепетал, чуть оживляя помертвевшую лодью.
— Где все?! — Он встревоженно сел, переведя взгляд на дикую девку. — Кто такая?.. Что молчишь? Откуда взялась?.. — С языка сама собой слетела внезапная блазняще-страшная догадка: — Ты русалка?!
— Я — нойда. — Девка снова улыбнулась, и в ее улыбке была внезапная повелительность. — Не бойся, я не сациен. Сациен быстро утащила бы тебя в воду. Я не хочу, чтобы ты ушел под воду...
— Как ты попала на лодью? — Аверкий беспокойно рассматривал ее. Если б не дикие одежды и слишком жидкая косица, девица была бы пригожа.
