– А я знаю! Пойдемте в кухню, составим несколько больших списков. Список всего, что у нас есть; список всего, чего у нас нет; и список всего, что нужно сделать, когда у нас будет все необходимое. – Сьюки приплясывает на месте с горящими глазами. – Работы по горло, миссис Хэнкок! Отдыхать некогда! Мы сделаем все по своему усмотрению, и мужчинам останется только сказать нам спасибо. Пожалуй, мне следует поговорить с дядей – ведь нам потребуется полный штат помощников, чтобы исполнить все мои задумки.
– Извини, – резко произносит Анжелика. – Я очень устала. Позволь мне все-таки отдохнуть немного.
На верхней лестничной площадке она останавливается. Сьюки следует за ней, с напряженным, взволнованным лицом.
– Ты можешь оставить меня в покое хотя бы ненадолго? – сердито спрашивает Анжелика.
Сьюки колеблется, потом собирается с духом:
– Вы должны сказать ему. Он должен знать, что ребенка не будет.
Анжелика не отвечает. Она закрывает глаза. Господи, что же делать, как быть? «Мне здесь не место, – думает она. – Будь я хозяйкой такого дома, я бы не потеряла ребенка». Еще недавно Анжелику пугало, что ее мир неуклонно сужается, но теперь, когда этот защитный кокон разрушился, она ясно осознает: она – никто. Анжелики Нил больше нет. А Анжелика Хэнкок уже превратилась в полую оболочку, подобную побелевшей пустой ракушке. Она прижимает ладонь ко лбу.
– Он даже не заметил. Ему нет дела до ребенка. Он ничего про него не спрашивает.
«Я все потеряла».
– Послушайте, мы же еще и двух минут не провели в этом доме, – бодро говорит Сьюки, хотя ей до жути страшно видеть тетю в столь угнетенном состоянии духа. – Теперь, когда мы здесь, все переменится, все наладится. – Она делает маленький шажок вперед. – Ну прошу вас…
Но Анжелика хмурит брови и мотает головой. Уныние накатило на нее с новой силой, едва они выехали на пустошь Блэкхит, и сейчас у нее такое ощущение, будто она отчаянно пытается ухватиться за что-то, что поймать и удержать невозможно.
– Оставь меня, пожалуйста, – просит она.
Оставшись одна на лестничной площадке, Анжелика вспоминает, что не знает, где ее спальня. Перед ней много дверей, все закрытые. Она заглядывает в первую: там библиотека. За второй находится музыкальная комната в жемчужных тонах, мягко сияющая в дневном свете, льющемся в окно с поднятой шторой. Анжелика переводит глаза со своего клавикорда на новенькие арфу, виолу и флейту, и внутри у нее все сжимается. «Должно быть, мистер Хэнкок хочет, чтобы я научилась играть на них, – думает она, – когда я даже кухней управлять не способна».
Анжелика открывает двери одну за другой, пока не находит свою спальню – тесную, убранную желтым дамастом, больше подходящую для какой-нибудь старой девы, гостящей в доме. Там она бессильно опускается на кровать и застывает в оцепенении. Она с тоской вспоминает маленькую, скудно обставленную кухню на Юнион-стрит, где она с неумелым усердием резала яблоки и чистила морковь под наблюдением девочек вдвое младше нее. «Глупо было воображать, что я пригодна к семейной жизни, – думает Анжелика. – И что мне теперь делать?» Она вдруг понимает, что – наверное, впервые в жизни – оказалась в совершенно безвыходном положении, причем не из-за каких-то непреодолимых препятствий, а из-за отсутствия оных.
За окном до самого горизонта простирается плоская пустошь; небо над ней клубится и ворочается. Ветер треплет облака, треплет кусты дрока. Каждый следующий день длиннее и жарче предыдущего.
Лето вызревает, наливаясь жаром, и превращает зеленую пустошь в шуршащее море чистого золота, где непрестанно стрекочут кузнечики, но людей в дневной зной редко когда увидишь. Сейчас самое время для вылазок в Лондон или Гринвич или лодочных прогулок (пешие под палящим солнцем слишком утомительны). Хэнкоки, однако, никуда не выезжают. Сьюки занимается наймом прислуги, от кухарки и камеристки до лакея, которые смотрят на нее с насмешливой жалостью и иронически улыбаются, когда она своим детским голоском отдает распоряжения. Прибыл и обещанный учитель танцев, постоянно пеняет ей за сутулость и слабые лодыжки. Учитель французского выговаривает за акцент, учитель латыни выговаривает за невежество, и в этом огромном роскошном доме девочка чувствует себя неотесанной деревенщиной, ни на что не годной. Она никому не жалуется, но закусывает губу и стоически улыбается.
