Она направляется обратно к дому; в воздухе над ней сплетаются трели черного дрозда. Служанки прыскают от смеха и проворно взбираются на дерево, производя шумный шелест в ветвях. Они срывают сливы одну за другой и осторожно, как яйца, складывают в свои корзинки, сквозь листву наблюдая за происходящим внизу.
– У нее небольшие странности, – поясняет Сьюки, но девушки не проявляют к ней дружелюбия, лишь выразительно переглядываются между собой.
Страстно мечтая о друге, Сьюки подбирает юбки и следует за Анжеликой по высокой сухой траве.
– Миссис Хэнкок! – укоризненно восклицает она.
– Ах, оставь меня в покое.
– Вы хозяйка этого дома. Почему вы совсем не уделяете ему внимания?
Анжелика, обхватив себя руками, быстро поднимается по ступенькам к французским окнам.
– Ну и чем вы сейчас собираетесь заниматься? – не унимается Сьюки, скидывая с головы шляпку, которая повисает на ленточках у нее между лопатками. – Вернетесь в спальню, чтобы валяться на своей дурацкой кровати со своими дурацкими книжками или проводить время за каким-нибудь равно бесполезным делом? Вы вообще способны видеть хоть что-нибудь, кроме себя? – Девочка входит следом за Анжеликой в холл с блестящим мраморным полом. – Вы получили все, чего хотели, – продолжает она, и ее голос гулко разносится по лестнице. – Мой дядя дал вам все это. Но вы по-прежнему храните секреты от него. И вы по-прежнему несчастливы.
– Мои дела тебя не касаются. – Анжелика сбрасывает с плеч жакет, прямо на пол, и стремительно шагает дальше. Она не оглядывается; она спешит в свои комнаты.
– Да вы меня настолько ими обременили, что очень даже касаются. Я здесь не хозяйка, но я знаю место каждой диванной подушечки в доме, тогда как вы…
Раздражение Анжелики наконец прорывается наружу.
– Несносное, приставучее создание! Сколько можно талдычить одно и то же, Сьюки Липпард? Твоего неутомимого языка на двоих с лихвой хватило бы! Если тебе угодно посвятить свою жизнь подобным пустякам – на здоровье! Рада сообщить, что моя жизнь состоит – и всегда будет состоять – совсем в другом. Больше не докучай мне своим нытьем.
Сьюки стоит у подножья лестницы, уперев руки в бока, каковая поза свойственна ее матери.
– Но эти так называемые пустяки и есть ваша жизнь, – говорит она. – Иначе быть не может. Или вы не женщина, а не знаю что.
Наверху с грохотом захлопывается дверь Анжеликиной спальни.
Мистер Хэнкок наблюдал за происходящим из окна: женщины в соломенных шляпках и темных повседневных платьях занимаются какими-то своими делами в саду, довольно оживленно переговариваясь. Неужели это та самая Анжелика Нил, на которой он женился? С такого расстояния она выглядит самой заурядной женщиной, а не лучезарным, жизнерадостным чудом, которым он мечтал украсить свой дом. И вот опять этот шепот: «Такого никогда не будет», – и чувство огромной утраты, как если бы полная страсти и неги жена, им выбранная, уже умерла и только ее полая оболочка продолжает существование. Далекий берег, однажды явившийся взору, оказался миражом: то, что он принимал за покрытые пышной зеленью горы, в действительности просто клубящиеся облака.
Когда несколько минут спустя Анжелика врывается к нему в комнату, он совершенно не готов к бурному проявлению ее горя.
– Ах, я этого не вынесу! – истерически восклицает она. – Сегодня к нам на чай приглашены соседские дамы, а я не знаю… я понятия не имею, как с ними разговаривать! Они придут, чтобы посмеяться надо мной, я уверена!
– С чего бы им смеяться над вами? – спрашивает мистер Хэнкок. – Они ничем от нас не отличаются. Завести знакомство с ними в ваших интересах: они представительницы светского общества, к коему теперь принадлежим и мы с вами. Я выбрал прекраснейшую женщину в Лондоне и приобрел для нее прекраснейший дом – так есть ли у них причины для насмешек?
– Да сколько угодно! Больше, чем дюймов в моем теле! Вы, сэр, возможно, и стали ровней знатным господам, или скоро станете, но вы неудачно выбрали жену. Я только компрометирую вас.
«Уж не испытывает ли она на себе то же самое влияние, что и я? – впервые думает мистер Хэнкок. – Не одолевает и ее та же необъяснимая черная меланхолия, что безудержно влечет меня к русалке? Возможно, незримые флюиды печали, источаемые морской девой, заразили и мою супругу?»
Анжелика начинает плакать – крупными, как жемчуг, слезами.
– Меня мучит дурное предчувствие, – говорит она. – Я не оправдаю ожиданий, возлагаемых вами на меня. Я разочарую вас во всех отношениях. Я не умею ни стряпать, ни шить, ни варить пиво. Боюсь, я не сумею понравиться нашим важным соседкам или сравниться с ними в части изысканных манер, ибо меня таковым не учили. – Она глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться. – Я ужасно боюсь, сэр.
Мистеру Хэнкоку кажется, что и он тоже вот-вот расплачется. Сейчас самое время рассказать Анжелике про русалку, чья тоска и непостижимость с каждым днем все сильнее завладевают им. Но его пугает мысль о том, что произойдет, если он откроет этот секрет.
