По городу разлетелась новость об аресте гнусной сводни, да-да, той самой жирной свиньи, которая в молодости сводила с ума половину Лондона и которая в своей порочной старости продает невинность приличных девушек, чтобы набить мошну. Вдобавок ко всему эта старая карга, давно непригодная ни к совокуплению, ни к деторождению, а следовательно, совершенно бесполезная для общества, имеет влияние на политиков (через самые возбудимые телесные части оных) и держит непотребное заведение, где бездельники-принцы спускают деньги, выплачиваемые на их содержание из кармана самого Джона Булля.
– И что же теперь делать?
– Ничего, мадам, ничего… Им скоро наскучит, я уверен.
– Ничем не объяснимое негодование, – бормочет миссис Чаппел. – Можно подумать, среди них нет ни одного мужчины, который бы хоть раз в жизни не платил за плотские услуги, и ни одной женщины, которая бы хоть раз не оказывала таковые за деньги.
Но толпа вокруг оглушительно ревет, и карета сотрясается под градом ударов и раскачивается так, что кажется, вот-вот перевернется. Мужчины колотят ладонями по оконным стеклам и хрипло орут: «Сука! Сука! Мы знаем, кто ты такая!»
– Почему мы стоим? – Миссис Чаппел подносит скованные руки к горлу и вцепляется в свою шаль.
– Они взяли нас в кольцо, – говорит мистер Тривитик. – Нам не стронуться с места. – Однако, поскольку он более отважен или менее разумен, чем кажется, он открывает дверь со своей стороны, высовывается наружу и кричит:
– Господа! Господа, прошу вас! Я вижу, что вы рассержены!
– Отдайте нам женщину! – орет один мужчина.
– Отдайте нам сводню! Она должна получить по заслугам!
– Господа, я… я… я… Вы же видите: как раз сейчас над ней и свершается правосудие! Посторонитесь… посторонитесь! Дайте нам проехать!
Ответом ему служат громовый рев, свист и улюлюканье. Лица у мужчин багровые от ярости, а мужчины здесь собрались самые разные – не только беззубые, шелудивые нищие, но и ремесленники в приличных чистых рубахах, и достойные отцы с детьми на плечах, – и все они потрясают кулаками и вопят во все горло.
– Не надо нам такого правосудия! Штраф… пара часов у столба… что ей от этого сделается?
– Вы защищаете мерзавку!
– А кто защитит наших дочерей?
– Прошу вас! Уверяю…
– Хватит его слушать! – выкрикивает молодой человек, стоящий ближе других, и сильным толчком сбрасывает мистера Тривитика наземь. А затем толпа сгруживается у открытой двери кареты – многоголовая гидра с оскаленными желтозубыми ртами, рычащая, брызжущая слюной, хватающая миссис Чаппел сразу десятком рук.
В первое мгновение она даже не сдвигается с места, пригвожденная к нему собственным огромным весом, только платье на ней трещит и немного рвется по швам.
– Отпустите! – Она бьет мужчин по рукам. – Прочь от меня!
Но они тянут с такой силой, что настоятельница заваливается на сиденье на бок, а потом взбешенным людям уже не составляет труда схватить ее за все, за что только можно, – за локти, за плечи, за жесткие края корсета – и выволочь из кареты, невзирая на сопротивление.
Миссис Чаппел тотчас падает на колени и вляпывается ладонью в кучку теплого навоза, недавно оставленную здесь какой-то домашней скотиной. Она пытается встать, но не может наступить на опухшую ногу. Она страдальчески кривится, однако не издает ни звука. Ей кажется, будто в щиколотку вонзен острый нож, а в сустав большого пальца вбит гвоздь. Десятки рук вцепляются в нее со всех сторон, дергают, пихают, щиплют.
– К столбу эту жирную тварь! – вопит кто-то, и только с грубой помощью мужчин миссис Чаппел наконец поднимается на ноги и тяжело ковыляет, ошалело крутя головой, похожая на плененного медведя.
– Пошевеливайся! – Кто-то отвешивает ей подзатыльник. – Живее давай!
Но ее толстущие ляжки трутся одна о другую, затрудняя шаг; ее легкие нестерпимо горят, и она задыхается. Еще кто-то залепляет ей оплеуху, и парик слетает с нее под радостный вой толпы. Сквозь жидкие седые волосы старухи просвечивает череп.
– Сжальтесь!.. – лепечет она. – Пощадите!.. Я не сделала ничего дурного…
Но все вокруг торжествующе орут и пинками, толчками гонят миссис Чаппел вперед, на площадь. Толпа, следующая за ними, растет с каждой минутой; идут в ней и женщины с грудными младенцами, одобрительно вопящие и улюлюкающие.
– Мы ведем гадину к позорному столбу! Пойдемте, пойдемте с нами, посмотрите на справедливое наказание!
Брошенная кем-то гнилая слива расплющивается на лбу миссис Чаппел бурой кляксой, и перебродивший в уксус сок затекает ей в глаз.
Где-то далеко позади надрывается мистер Тривитик: «Нет! Нет! Стойте! Я требую, немедленно прекратите!» – но все тщетно.
