Проституткам, вышедшим на свет дня, стыдиться решительно нечего (помимо очевидного): лица у них молодые и лишь слегка подкрашенные; платья во вполне сносном состоянии, на первый взгляд, да и на второй тоже. Уродливых же – беззубых, больных, старых и грязных – сейчас нигде не видно: они прячутся в кривых проулках или дожидаются в своих норах глубокой ночи, когда смогут вернуть свое давно утраченное очарование с помощью выпивки и темноты.
Едва мистер Хэнкок сворачивает на Хаф-Мун-стрит, к нему подходит совсем молоденькая проститутка. Она не особо хороша собой, но и некрасивой не назовешь: просто худенькая темноволосая деревенская девушка лет шестнадцати, с полинялой косынкой на шее и в заношенном до блеска корсаже. Она семенит с ним рядом, и когда он ускоряет шаг – тоже идет быстрее, покачивая кринолином, явно у кого-то позаимствованным.
– Сэр, – говорит она. – Не желаете ли немного развлечься?
– Спасибо, нет, – пыхтит мистер Хэнкок, который в попытке убежать от нее прилагает непривычные для него физические усилия. Однако она не отстает.
– Я знаю одну пивную неподалеку. Приличное заведение, где можно приятно провести часок. – Девушка с несчастным видом ломает пальцы. Она без перчаток, руки у нее бледные и костлявые, с траурной каймой под ногтями. – Там есть комната наверху.
– Отвяжись от меня, – ворчит мистер Хэнкок. – Ничего не выйдет.
Но маленькая шлюха упорно следует за ним.
– Шесть пенсов и стакан вина, больше мне ничего не надо, – говорит она. – Я обслужу вас в лучшем виде.
Мистер Хэнкок резко останавливается, и девушка чуть не падает, запутавшись в собственных ногах, – оно и неудивительно: туфли ей велики и ступни скользят в них взад-вперед при ходьбе. Он внимательно смотрит ей в лицо, совсем не накрашенное, с россыпью веснушек на носу.
– Ты на кого работаешь?
– Ни на кого.
– Это правда? У тебя нет ни сутенера, ни сводни?
– Нет, сэр. Я одна промышляю.
Мистер Хэнкок со вздохом шарит в кармане, достает шиллинг и показывает ей.
– Этого хватит на ужин и теплый ночлег. Возможно, еще на свечу останется. Я даю это только тебе, и никому больше, ты меня понимаешь?
Девушка не шевелится. Он в жизни не видел, чтобы кто-нибудь смотрел на монету столь напряженно.
– Вот, возьми и ступай с богом. – Она тупо уставляется на него. – Мне от тебя ничего не надо, кроме одного: чтобы я больше тебя не видел на улице сегодня ночью.
Девушка протягивает ладонь, и, когда он роняет в нее шиллинг, пальцы мгновенно стискиваются – точно ловушка захлопывается. Она прижимает кулак к груди.
– Спасибо вам, сэр.
Она делает реверанс и спешит прочь – мистер Хэнкок надеется, что в пирожную лавку, но не исключает, что и обратно на свое место на панели. «Как будто она потратит деньги на что-нибудь, кроме джина, – думает он, когда она исчезает в толпе. – Как будто жалкие двенадцать пенсов могут помочь этой девочке. Где ее родители и почему она к ним не возвращается? Черт возьми, приличному человеку уже не пройти по улице без того, чтобы к нему не пристали!»
Мистер Хэнкок идет дальше, в Сохо, раздраженный своим приступом слабодушия. На всем пути к Дин-стрит женщины подходят к нему одна за другой, берут за рукав и зазывают развлечься. Такое впечатление, что сейчас на городских улицах нет ни одной женщины, которая не раздвинула бы ноги при любой возможности, – безработные швеи шепчут: «У меня есть немного свободного времени»; театральные костюмерши, уволенные за ненадобностью, восклицают: «Сегодня редкий вечер, когда я не занята! Больше вам такого случая не представится!»
Однако повсюду вокруг продолжается обычная трудовая деятельность. Мистер Хэнкок видит типографских подмастерьев с перепачканными чернилами пальцами, кузнецов, пирожников, каменщиков и юристов. Доктора в туго завитых париках спешат по улицам; аптекари черпают мерными ложками из больших керамических сосудов; мебельные торговцы важно сидят за многостворчатыми окнами своих лавок. Но среди множества людей, подчиненных такому вот замечательному порядку, есть и отпавшие от него, точно винтики от отлаженного механизма. Среди тысячи ремесел в этом городе есть лишь одно, к которому снова и снова обращаются женщины, словно по природному призванию.
Мистер Хэнкок наконец добирается до дома Анжелики на Дин-стрит. Одно окно на втором этаже открыто, и за ним, опираясь локтем о подоконник, сидит сухощавая, опрятная дама.
– Доброго дня, – громко говорит он, приподнимая шляпу.
Она откликается не сразу. Сначала дописывает что-то в блокноте и только потом соизволяет взглянуть на мистера Хэнкока – раздраженный прищур придает ей сходство с Эстер.
– Чем могу вам помочь? – осведомляется дама.
