Тоан стоял в темноте улицы, тревожные мысли не давали ему покоя. Они пока ни слова не сказали друг другу о своих чувствах, но Тоан был твердо уверен, что Нина любит его. Она была здесь на чужбине. Но вот что удивительно: она, иностранка, смогла понять его душу лучше и глубже, чем все женщины, говорящие на его родном языке! И все же Тоан с болью сознавал, что никогда не сможет соединить с ней свою судьбу. Нет, не потому, что он сомневался в чувствах Нины или боялся трудностей. Он знал, что, если она выйдет за него замуж, она тут же будет исключена из общества белых. И в баре, где они работали, и на улице Поля Бера, где жили в основном французы, Тоан знал несколько таких пар: вьетнамец и белая. По большей части это были вьетнамские интеллигенты, которые получили образование во Франции и вернулись на родину с женами-француженками. У них был свой круг, и они держались особняком, словно стайка рыб между двумя течениями. Правда, Нина не француженка, она ненавидит французов-колонизаторов и избегает их общества. Но ведь те вьетнамцы, которые женились во Франции, были либо юристами, либо инженерами, либо врачами. У них были свои машины, виллы. А что мог ей дать он, Тоан, полубезработный музыкант! Нет, он не мог жениться на Нине по самой простой причине: он был беден. Правда, по сравнению со здешними французами Нина жила далеко не роскошно. И все же ее дом не сравнишь с жалкой лачугой Тоана на самой окраине, чуть ли не за городом. Боже мой, если бы мать Тоана побывала в доме Нины, она обмерла бы от страха...
...Одна белоснежная ванна повергла бы ее в смятение. А разве смогла бы Нина жить, питаясь дважды в день только водяными вьюнками, овощами да травами, и умываться из глиняной бочки! Тоан не мог представить себе, что Нина, скрипачка Нина, пройдет с ведром в руках по их узкому переулку, покрытому грязными лужами, к водопроводной колонке, возле которой всегда толпится очередь. Если бы они поженились, то он, конечно, должен был бы переехать к ней. Он знает, что Нина полюбила бы его мать. И все же в глубине души он не мог согласиться на это. Нет, его жена должна делить с ним все тяготы жизни. Если бы он женился на Нше и переехал к ней, он каждый раз краснел бы, встречаясь с соседями, с теми, кто знал его с детских лет. Отчего все так глупо и несправедливо в этом мире? Почему в нем нет места для их любви? Нина, вероятно, не догадывалась о его терзаниях. Она мучительно ждала от него одного только слова, но именно это слово комом застревало у него в горле, и, казалось, ничто не могло заставить Тоана выговорить его.
В небе вдруг послышался шум мотора. Среди ярких звезд проплыли два огня — красный и синий. Вероятно, патрульный самолет. По тротуару застучали подкованные ботинки. Рядом с Тоаном возникла огромная фигура. Тоан различил фуражку полицейского.
—Qui est la?[44] — спросил его низкий голос.
— Я, — ответил Тоан по-французски. — Я работаю в этом баре.
— А почему торчишь здесь?
— Просто вышел на минуту.
— В участок захотел попасть? Что ты делаешь на улице во время тревоги? Подаешь сигналы?..
Полицейский-француз что-то еще бормотал, но Тоан уже вошел в бар и закрыл за собой дверь. Кто их разберет, что это такое — учебная тревога или настоящая?
— Сядьте, выпейте со мной!
Француз, молчаливо сидевший в углу за столиком, неожиданно взял Тоана за руку. Видя, что Тоан не собирается принять его приглашение, он поднялся и подошел к нему вплотную, дохнул в лицо винным перегаром.
— Не подумайте, что я пьян. Я ведь не из этих, я не сановник, не владелец бара, не капитан легиона. Я интеллигент, и у меня есть голова на плечах. Прошу вас, окажите мне честь, присядьте.
Француз усадил Тоана на стул и придвинулся к нему. В мертвенно-бледном свете синей лампы он удивительно походил на ожившего мертвеца, который вдруг обрел способность говорить, моргать и... пить ром. Лицо его было покрыто сетью морщин, а посреди торчал такой большой и дряблый нос, что казалось, он дрожит и качается сам по себе. Гл аза француза смотрели сердито. Брови и ресницы были совсем седые. Тоан узнал его. Это был мсье Лекуан, журналист из газеты «Будущее Северного Вьетнама», завсегдатай их бара, которого служащие обычно звали Француз Куан. Он не принадлежал к привилегированному сословию французов, по меньшей мере трижды был женат на местных женщинах и даже любил соус из креветок. В настоящее время он, кажется, снова был одинок. Каждый вечер он приходил в бар и сидел в углу за столиком наедине с бутылкой рому. Пил он неторопливо, крохотными рюмками, но сидел до тех пор, пока не осушал всю бутылку. К полуночи он поднимался со своего места и, пошатываясь, уходил.
— Прошу вас, господин музыкант, выпейте. Доктора говорят: для больной печени это сущий яд. Но я считаю это лекарством. И волшебным. Лекарством забвения... Ха-ха! Ну выпейте хотя бы еще одну... Ведь правда приятно... Такое ощущение, словно глотаешь огонь. А потом забвение... Забываешь все на свете.
— Вам нужно меньше пить, — осторожно заметил Тоан.
Старческий рот француза тронула улыбка, обнажив ряд неровных зубов.