Арсен пытался объяснить ей, что это невозможно, приводил доводы, один убедительней другого, начиная с того, что «триста рублей в месяц на дороге не валяются, и еще неизвестно, как жизнь дальше сложится», и кончая тем, что без работы он не сумеет прожить ни одного дня, что работа — его спасение, его отдушина… Но все доводы от Елены отскакивали, как мяч от стенки…
Среди ночи Арсен проснулся словно от толчка. Приподнявшись на локте, взглянул на лицо Елены. Она лежала с широко раскрытыми глазами.
— Лена, ты не спишь?
— Нет…
— Почему?
— Боюсь.
— Чего боишься?
— Не знаю.
Арсен снова лег и сказал раздраженно:
— Что же, теперь так и будет продолжаться?
— Это не от меня зависит.
— Как же нам быть?
— Я постараюсь заснуть, ты не обращай внимания.
— Я не об этом.
— Ходи на работу, как всегда.
— А ты?
— Я ничего, возьму себя в руки, я это умею, ты же знаешь…
С минуту они молчали. Арсен потянулся было за сигаретой, но вспомнил, что комната слишком мала, Елене нечем будет дышать, и вообще она не любит, когда он курит в постели.
— Уедем отсюда, — проронила она. Это прозвучало так неожиданно, что Арсен снова приподнялся на локте.
— Куда?
— В деревню. В твою деревню. К твоим родителям. Я же не слепая, вижу, как ты по ним тоскуешь. Тебе нужны твои виноградники, твои горы, без них ты долго не проживешь.
Арсен усмехнулся в темноте.
— Живу же, как видишь…
— Ты не живешь… — После короткой паузы она добавила тоном, от которого ему стало не по себе: — Слушай меня, родной. Ты обязан вернуться к своему делу, чтобы жить.
— Что? Что ты сказала?
— Не перебивай меня. Лучше слушай. Тебе нужно вернуться. Если… если для этого нужно, чтобы меня не было, я уеду к себе… Ты только не бойся сказать мне это, слышишь? Ты не думай, милый, я ведь сильная!
Арсен склонился над ней, прижался к ее щеке, она была сухая, но горела, как в огне.
— Настолько сильная, что сможешь жить без меня? — поинтересовался он с улыбкой.
Елена закрыла глаза и потерлась об его шею.
— Если буду знать, что ты опять ожил и тебе хорошо…
Он продолжал улыбаться.
— И моего сына с собой увезешь?
— Какого сына?
— А вот он, — Арсен осторожно положил руку на ее живот. — Вот этого парня. Я о нем дни и ночи мечтаю. Даже имя придумал.
Она плотнее прижалась к нему, обвила руками шею.
— Какое?
— Артур. Ну как, нравится?
— Удивительно глупое имя… — Она вдруг носом уткнулась ему в грудь и тихо заплакала. — Да вру я все! Уехать могу, но жить без тебя…
В тот день Елена чувствовала легкое недомогание, связанное с ее нынешним положением, хотя беременность она переносила в общем-то легко. Не досидев до конца смены, она отпросилась у заведующей и пошла домой. Ей нравилось ходить по чистеньким улицам поселка, чем-то они напоминали родные улицы Волхова. По дороге заглянула в булочную и взяла на всякий случай хлеба. Недалеко от булочной, в тени старой акации, пожилая женщина, несмотря на жаркую погоду, обвязанная крест-накрест двумя шерстяными платками, торговала свежей зеленью. Елена выбрала два хороших пучка молодой душистой петрушки, Арсен любил свежую петрушку.
Ее слегка подташнивало, и каждый приступ тошноты возвращал ее к мысли о скором будущем. Там была радость. Но были и тревога, и неопределенность. Она думала о том, что не пройдет и трех месяцев, как у нее родится сын.
Почему-то она тоже была уверена, что родится именно мальчик, оба они хотели сына. Беззубый, смешной, теплый комочек. Он будет хватать теплыми губами ее грудь — Елена временами словно физически ощущала теплое прикосновение. Арсен уже два раза ездил в город за детской коляской, но они почему-то исчезли с прилавков. Понемножку уже покупали детское белье: пеленки, распашонки, подгузники. Подгузники — это слово Арсен произносил с особым удовольствием, и в его устах оно звучит очень смешно, всякий раз они оба весело смеялись. А еще через два месяца после родов закончится срок временной прописки. «Что мы тогда будем делать? Как жить? Ведь надо работать, а без прописки вряд ли ему удастся найти работу. Ах, если бы он согласился переехать в наш городок! Но об этом можно только мечтать… При нынешнем его настроении об этом даже заикнуться нельзя. Непонятно, что с ним происходит. Вот уже более двух недель он какой-то отчужденный: не поговорит, не улыбнется, как бывало прежде, чтобы на душе посветлело. А если и заговорит, и улыбнется — понимаешь, что это для того, чтоб не огорчить, не потревожить беременную жену. А спросишь, что с тобой, он делает вид, что не понимает, о чем это я. И не знаю, кого тут жалеть — себя или его. И за что жалеть, что случилось?» — шла и размышляла Елена…
Напротив большого гастронома прямо из бочки торговали солеными огурцами. Прохожие останавливались, брали в газетный обрывок по три-четыре огурца, чуть сморщенных, влажных, пряно пахнущих… У Елены слюнки потекли. Она невольно придержала шаг и, оказавшись возле бочки, вовсе остановилась. Стеснительно оглянулась по сторонам, подошла, выбрала четыре огурца и отошла, держа покупку чуть подальше от себя, чтобы не капнуло на платье.
