Беглец пытался заставить своих товарищей прекратить шпионить, изредка припугивая: вот ужо он донесет на них в ФБР! Но он только пугал. До того дня в 1939 году, когда узнал, что Советский Союз подписал пакт с нацистской Германией.
Тогда Чемберс встретился с заместителем государственного секретаря по безопасности Адольфом Берлем и продиктовал список известных ему советских агентов в правительственном аппарате США и в первую очередь в Госдепартаменте.
Берль помчался к Рузвельту.
Президент изволил весело смеяться и велел своему собеседнику забыть эту дурацкую историю. Какая ерунда — советские агенты в Госдепартаменте!
Берль забыл, как ему и было велено. Работавшие по дипломатическому ведомству советские агенты прослужили на своих постах (и повышались по службе) всю войну и послевоенные годы.
Позже, когда за этих людей взялась Комиссия Конгресса, Берля вызвали и спросили, что за список вручил ему в 1939 году Чемберс. Берль ответил под присягой, что точно не помнит, но речь, кажется, шла о списке участников какого-то марксистского кружка или семинара.
А когда Адольф Берль умер, в его домашнем сейфе нашли запись того разговора и список, им лично озаглавленный «Шпионская сеть в правительственном аппарате».[34]
А Хисс? Понадобилось два судебных разбирательства и собственноручно написанные Хиссом документы, изобличавшие его как советского агента, чтобы дипломата, так много сделавшего» в деле развития самых глубоких и ценных американских традиций» (его слова), наконец, отправили в тюрьму. И то не на очень долго.
Был ли Хисс единственным американским чиновником, имевшим возможность влиять на позицию делегации США в Ялте? Вряд ли.
Спросят: какое это имеет отношение к судьбам третьей эмиграции? Вы хотите увлечь нас на опасный путь детективного толкования истории!
Я считаю вовсе не излишним напомнить сегодня, в каком психологическом климате и в какой политической обстановке, по чьей, возможно, подсказке, при чьем участии, под чьим влиянием были приняты Ялтинские решения.
Не будем говорить об их роковых последствиях в мировом масштабе. Территориальные и политические дары Ялты настолько разожгли аппетит Советского Союза, что теперь даже трудно вообразить, как заставить его перейти на более скромную диету.
Ограничимся лишь той частью ялтинских решений, которые, ударив по эмиграции военных лет, влияют и сегодня на судьбу последней волны.
Решения о выдаче беженцев были роковыми не только для тех, кто поплатился за них жизнью или свободой. Тут определились еще две вещи: фактическое признание особых прав советского правительства на своих бывших граждан и отношение Запада к выходцам из Страны Советов.
Если знакомство Запада со второй эмиграцией состоялось под знаком Ялты, то Ялта стала возможной не только под влиянием ряда закулисных обстоятельств, но и определенной политической атмосферы — плода многолетних усилий советской пропаганды.
О пропаганде, ее методах и путях мы поговорим подробно позже, когда речь пойдет о месте, которое третья эмиграция занимает, вероятно, в этом большом и важном деле.
Пока отметим одну особенность советской пропаганды. А именно, что у нее всегда два аспекта: декларативно-утвердительный и толковательный.
С первым все просто. Потемкинские деревни, творение русской политической мысли, большевики довели до совершенства, возвели до уровня государственной политики в международном масштабе.
Уже в начале тридцатых годов Советская Россия была для многих людей Запада страной, «где бессмысленно напиваться, и крестьяне, как и все трудящиеся, не пьют спиртного… Крестьяне забыли дорогу в кабак, где некогда губили свое здоровье».
Что взять, скажете вы, с французского профсоюзника Анри Лартига, изложившего эти свои непредвзятые впечатления в книжонке «Правда об СССР». Хорошо, а Эдуард Эррио? Не хмырь болотный, а крупнейший политик Европы. Вернувшись в родную Францию, страну проницательных скептиков, после посещения Украины в разгар голода, он писал:»Я утверждаю, что вся Украина — один большой цветущий сад. Я ничего нигде не видел, кроме благоденствия и изобилия».
Кстати, вторая мировая война занесла на Запад советского инженера, строившего в те годы специальные деревни, которые показывали Эррио.[35]
А Уоллес, которого уже в годы войны возили в липовый лагерь и показывали липовых заключенных!
… — Ни одна страна, — сказал мне вождь французских трудящихся Гастон Монмус-со, — не сумела так быстро решить после войны проблему снабжения, как Советский Союз! Сейчас в Париже вы не всегда сможете пообедать так, как у вас в «Астории».
В ленинградской гостинице знаменитый профсоюзник и впрямь перед этим закусил и выпил на славу. В голодном и холодном послевоенном (1947 год!) Ленинграде он, осовев от водки и жратвы, еле ворочал языком.