Так исподволь вводится понятие «привилегии». Но ведь они в советских условиях вовсе не исчерпываются понятием материального благополучия, а имеют совершенно иное значение. И что означает выражение:»в значительной мере огражденное от реальной советской жизни»?
Что же типично для этой художественной интеллигенции? А вот что: «Если родители не сумеют привить антисоветские настроения, дети, растущие в этой среде, являются поначалу сторонниками советского строя».
А если сумеют?
Вспомним, что речь идет о человеке (людях), чье детство прошло в самый расцвет царствования Корифея всех наук. Представьте себе на минуту, что крошка, которому папа с мамой «сумели привить антисоветские настроения», придя в детский сад или в школу, вместо того, чтобы хором провозглашать «спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство», выскажется по сути дела, а затем объяснит, кто его научил!
«Если родители не сумеют…»? Если сумеют, их не станет!
Но ученому исследователю такие мелочи невдомек, и он спрашивает: «Вели ли с вами родители разговоры, в которых критиковали советский строй?»
Недомыслие? Я в этом не уверен. Чтобы понять, насколько подобный вопрос находится вне пределов здравого смысла, надо определять для себя существующий в СССР режим, как небывалую в истории тоталитарную, полицейскую диктатуру. А наша цель, как помните, доказать, что СССР — это современное индустриальное общество, которому присуще даровое медицинское обслуживание и полная занятость.
Дальше. Художественная интеллигенция хорошо зарабатывает, значит, это привилегированный слой. Еще сдвиг перспектив.
В советских условиях истинные привилегии начинаются там, где значение денег сначала падает, затем исчезает вовсе. Привилегии — там, где вам не нужно покупать жизненные блага — они вам «положены».
«Положены», ибо соответствуют месту в иерархии власти, в «номенклатуре» и являются как бы вещественным свидетельством причитающейся вам частицы общей власти системы.
Художественная интеллигенция, вне партийных функций отдельных ее представителей, никакой властью не обладает. Ее привилегии — и не привилегии вовсе. Просто, после достижения определенного положения, ей дается возможность много зарабатывать и за свои деньги кое-что «доставать». Роскошно жить, не тратя почти ничего, она не может.
Другое определение «привилегированности» Олега П: в его семье никто не был репрессирован.
Вот как раз от репрессий никакие привилегии в те годы никого не ограждали.
Члены Политбюро Зиновьев и Каменев, безусловно, были людьми привилегированными, а их расстреляли.
А семью московского актера, живущего в двух комнатах четырехкомнатной квартиры, нельзя отнести к привилегированной элите, даже если никто из его родственников и не был репрессирован.
Тут возникает еще один сдвиг перспективы. На первый взгляд пустяшный, но приобретающий немалый смысл, когда авторы переходят к выводам.
«Олег, — пишут исследователи, — был вторым сыном писателя и дочери царского чиновника».
В действительности отец Олега П. был актером. Реймонд Бауэр и Эллен Байер превращают его в писателя из самых, казалось бы, благих намерений: не навлечь на оставшихся в Москве родителей Олега репрессий со стороны властей.
Наивность такой уловки очевидна. Олег П. — не песчинка в потоке вывезенных на работу в Германию, не бывший военнопленный, о судьбе которого советские власти могли теоретически и не знать. Олег П. — советский офицер, ушедший уже после войны. Из штаба, где он служил, дали знать «куда следует», и меры в отношении его родителей уже были приняты.
Бесполезная с точки зрения безопасности семьи Олега П. уловка имеет серьезные последствия для всего опроса.
Американскому исследователю и тем более читателю, разумеется, безразлично, актер или писатель: все равно свободный художник! Но из «писателя», подменившего «актера», делаются затем выводы.
Поскольку юный Олег П. равнодушен к задачам партии, он хочет,
Еще о привилегиях. Настоящему, не выдуманному Олегу П. настала пора идти в армию. Война подходила к концу, особой охоты воевать у него не было, а ни в один институт, дававший освобождение от воинской обязанности, он не попал.
Не сумев избежать призыва в армию, он решает хотя бы мобилизоваться с толком. Через друзей и знакомых Олег П. устраивается слушателем Военного института иностранных языков и, став солдатом, начинает учиться на переводчика. Попасть в этот институт было тогда легко, переводчиков пекли, как пирожки. В первую очередь для Германии, Польши, Венгрии, Румынии, Чехословакии.
Олег П. (настоящий, а не анкетный) попал в чешский «поток», окончил курс, получил офицерское звание, вместе со всеми вступил в партию. Получив назначение в советские оккупационные войска, вскоре ушел на Запад.