Вечером к Мейерхольду, смотреть его «Окно в деревню», прекрасный спектакль из деревенской жизни, какой она когда-то была – много песен и танцев, веселья, качелей, кино и так далее. Нам очень понравилось, особенно сцена, в которой две упрямые девицы постепенно поддаются соблазняющему их аккордеонисту и пускаются в пляс.
Связались с Виктором Мидлером из Третьяковки, который может помочь мне с моей несложной проблемой; но я не слишком надеюсь найти материал, который можно будет оставить себе.
К Эйзенштейну, выяснить насчет кадров из «Октября» и «Генеральной линии» для статей. Нашли его очень измотанным. «Вы поедете отдохнуть после того, как закончите „Октябрь“?» – «Нет, я, наверное, умру». От Диего узнали, почему так сильно отложили выход «Октября».
С Петром в Клуб работников транспорта смотреть представление «Синей блузы». Пришли слишком рано и высидели длинную лекцию о природных ресурсах и экономике России.
Интерьер клуба был интересным. Разные пропагандистские графики и плакаты – дарвинистские, антирелигиозные и антитроцкистские. Стенгазета клуба и так далее.
Выступление шло с 9:00 до 10:45. Первая часть – подслащенная пропаганда в форме песен и танцев. Очень изобретательны смены костюмов и простой атлетический балет. После антракта показали пародию на «Кармен», очень грубую. Чарли Чаплин куда смешней.
Тем не менее публика, чьи пожелания тщательно учитывались, шумно и радостно наслаждалась представлением. Они хотели оперу в клубе, и «Синяя блуза» им ее предоставила. Напор, непосредственность и простота представления, так же как и его замечательная функциональность, делают С. Б. важным элементом русского театра.
Джаз-банд на расческах и так далее.
Джери поехал с Петром в деревню навестить его свояка, так что я пошел в Институт истории искусства на Кропоткина [138] поработать в библиотеке. Нашел неплохую подборку последних журналов, в которой из американских были только
После обеда пошел в Большой за билетами на «Князя Игоря», но касса была закрыта. Рано в кровать, очень устал.
В Третьяковку на встречу с Виктором Мидлером. Он был очень мил, кажется, знает важных русских, которые относятся к моей конкретной проблеме: Ларионов, Шагал, Гончарова и так далее. Попробует достать фотографии картин, которые я перечислил. Но надежды у меня мало.
Вернулся домой усталый, болела голова – пошел спать.
В кровати – не очень болен – что-то с желудком. Джери – идеальная нянька. Был доктор, рекомендовал лекарства и диету.
Лучше. Обед у Литвиновых [139] с Даной и Рональдом Хэйзом отменился. Хэйз заболел.
Лучше, но еще есть слабость. Дана тоже заболел – и Мэри Рид.
Гораздо лучше, но ноги еще трясутся.
Был Розинский. Читал мне статью немецкого режиссера Эрвина Пискатора [140] о классовом театре, полную абсурдных софизмов и исторических подтасовок. Единственный жизнеспособный театр – это классовый театр. Если театр не может работать с классовыми проблемами – он упадочен, как и класс, не обладающий сознательностью. Единственный театр, который может существовать в Берлине, – это театр Пискатора, поскольку это единственный классовый пролетарский антибуржуазный театр. Фильмы Эйзенштейна обладают классовой сознательностью и, следовательно, великолепны, хотя «Потёмкин» всё же под подозрением, потому что Эйзенштейну не удалось подчеркнуть в нем отношение между восстанием и революционным движением 1905 года и так далее и тому подобное. Меня это так разозлило, что я чуть снова не заболел, а бедный Р⟨озинский⟩, который обычно так позитивен, казался подавленным, хотя и утверждал, что согласен со всем, что пишет Пискатор. П⟨искатор⟩, по-видимому, неплохо изучил публику, для которой он это написал. В немецкой газете искажать факты до такой степени было бы рискованно. С чем я у Пискатора согласен, так это с его идеей о жизненной силе социальных или политических вопросов в театре – можно хотя бы отдохнуть от вечной женственности. В «Потёмкине» никто не занимается любовью.
Завтра, если дотащусь, попадем в Кремль.
Джери ходил на обед к Третьяковым. Спорил с Третьяковым о функционализме и выборе в архитектуре. Т⟨ретьяков⟩ считает, что никакой выбор в чисто функциональном здании невозможен – типичная ошибка человека, который обладает прекрасной логикой, но ничего не знает о строительстве. У него еще явно не прошли остаточные явления его футуристского периода – он говорит, что надо снести Москву подчистую и отстроить заново.
Писал в Ленинграде между 22 и 24 февраля.