Второе общество, еще более печально закончившее свое существование, – кружок петрашевцев. В 1845 году 23-летний публицист М. В. Буташевич-Петрашевский, с юности увлекавшийся трудами французских утопистов-социалистов, особенно сочинениями Ш. Фурье, на своей петербургской квартире по пятницам стал собирать молодежь. В разное время кружок посещали Н. Я. Данилевский, Ф. М. Достоевский, С. Ф. Дуров, Вл. Н. Майков, А. И. Пальм, А. Н. Плещеев, М. Е. Салтыков-Щедрин, Н. А. Спешнев, Ф. Г. Толль и другие. Члены кружка различались по своему мировоззрению. В начале марта 1849 года от общей группы отделился кружок С. Ф. Дурова – А. И. Пальма. А. П. Милюков вспоминал:
«…Я встретил еще несколько новых лиц и узнал, что в Петербурге есть более обширный кружок М. В. Буташевича-Петрашевского, где на довольно многолюдных сходках читаются речи политического и социального характера. Не помню, кто именно предложил мне познакомиться с этим домом, но я отклонил это не из опасения или равнодушия, а оттого, что сам Петрашевский, с которым я незадолго перед тем встретился, показался мне не очень симпатичным по резкой парадоксальности его взглядов и холодности ко всему русскому».
23 апреля 1849 года петрашевцев арестовали и заключили в Петропавловскую крепость. Всего под следствием находилось 123 человека. 22 человека были преданы военному суду, который почти всех (кроме одного человека) приговорил к расстрелу (среди них был Ф. М. Достоевский). Утром 22 декабря 1849 года осужденных на смерть доставили на Семеновский плац, зачитали приговор о «смертной казни расстрелянием» и переломили над их головами шпаги. На первую тройку смертников (М. В. Буташевич-Петрашевский, Н. А. Спешнев, Н. А. Момбелли) направили ружья, но тут подъехал экипаж, из него вышел флигель-адъютант; он привез бумагу с последней волей самодержца: смертная казнь заменяется каторгой.
В этот же день Ф. М. Достоевский написал старшему брату Михаилу:
«Сегодня 22 декабря нас отвезли на Семеновский плац. Там всем нам прочли приговор, дали приложиться к кресту, переломили над головою шпаги и устроили наш предсмертный туалет (белые рубахи). Затем троих поставили к столбу для исполнения казни. Я стоял шестым, вызывали по трое, следовательно, я был во второй очереди и жить мне оставалось не более минуты. Я вспомнил тебя, брат, всех твоих; в последнюю минуту ты, только один ты, был в уме моем, я тут только узнал, как люблю тебя, брат мой милый! Я успел тоже обнять Плещеева, Дурова, которые были возле, и проститься с ними. Наконец ударили отбой, привязанных к столбу привели назад, и нам прочли, что его императорское величество дарует нам жизнь. Затем последовали настоящие приговоры».
Жертвой страха, охватившего тогда российскую власть, стал и В. И. Даль, никогда не стремившийся потрясать ее устои.
