Рассказывают, что Васнецов поначалу хотел отказаться от предложения, решив, что у него не хватит опыта, но потом отправил в Киев телеграмму: «Если Суриков откажется, оставьте работу за мной». Восполнять недостаток знаний художник отправился в Италию. Денег хватило всего на месяц, но за это время он успел обежать все храмы и галереи Рима, Флоренции, Венеции, Равенны… «Больше, чем хорошо, помню, что во время путешествия весь итальянский Рафаэль мной воспринимался, как музыка Моцарта, а Микеланджело был, без сомнения, чистейшей воды Бетховен». По свидетельству очевидцев, Виктор Михайлович работал в одиночестве, непрестанно двигаясь по мастерской с кистями и палитрой, негромко декламируя что-то из «Слова о полку Игореве» или напевая под нос родные вятские песни.
Четыре тысячи квадратных аршинов расписной поверхности! Титаническая ежедневная работа, которая продлилась не три года, как боялся Васнецов, и не пять, как предполагали заказчики, а десять. «…Теперь голова моя наполнена святыми, апостолами, мучениками, пророками, ангелами, орнаментами, и все почти в гигантских размерах». В собор Виктор Михайлович приходил аккуратно к десяти часам утра, облачался в парусиновый халат, о котором Мамонтов, заезжавший в Киев, смеясь, заметил: «Живопись, краски Виктора Михайловича на стенах собора я видел, понимал и одобрял; а вот в какого цвета халат он облачается, понять не могу, сколько на нем было на нем разных, никак не отмываемых красок от кистей и вытирания рук!» С огромной палитрой, длинным муштабелем и пачкой кистей он поднимался наверх и работал, работал, не замечая, поставлены ли леса, прибиты ли поручни. Так что однажды, отступая от стены, упал с высоты нескольких саженей.
Васнецов хотел создать нечто совершенно новое, рассказывающее о героической истории Руси: «Простолюдины не часто заходят в музеи и галереи, пусть при виде росписи они почувствуют праздник». Про образы пророков, святителей, князей и княгинь зрители потом говорили: «Это наши отцы… Они величественны и строги, но на них смотришь с таким же доверием и любовью, с каким маленький внук идет на руки деда».
Мастер исполнил здесь 15 композиций и 30 отдельных фигур. Эта работа известного художника уже тогда имела легендарный общественный резонанс во всей России. Васнецов расписал главный неф собора, в котором, кроме евангельских сюжетов, большое место заняли масштабные исторические композиции «Крещение князя Владимира» и «Крещение киевлян», а также портреты канонизированных русских князей Александра Невского, Андрея Боголюбского, княгини Ольги.
Кисти Васнецова принадлежит и центральная впечатляющая композиция в алтаре храма – Богоматерь с Младенцем. Для того, кто впервые входит в собор, самым сильным впечатлением становится этот образ – Богоматери, словно парящей над иконостасом навстречу вошедшим. «В мерцающем золотом полусвете, на легких облаках, холодно и нежно освещенных зарей… Царица Небесная несет грешному миру своего Сына…» Традиционный образ Богоматери получил под кистью Васнецова необыкновенно оригинальную и своеобразную трактовку. Этот образ называли «Васнецовской Богоматерью». Ее большие, полные печали и любви карие глаза ласково смотрят на зрителя. Необыкновенно прекрасно ее бледное, озаренное внутренним светом лицо. Образ Богоматери наполнен любовью и человеческой красотой.
Первоначально эскизы росписи Владимирского собора готовил М.А. Врубель, но они не были приняты в качестве окончательного варианта, как пишут, «из-за непростых отношений с руководителем работ Адрианом Праховым». Напомним, что Врубель был влюблен в супругу Прахова и написал с нее Богородичный образ для киевской древней Кирилловской церкви. В 1887 г. ему поначалу поручается для Владимирского собора исполнение лишь нескольких орнаментов. К слову, главой приемной комиссии был сам император Александр III. Кисти Врубеля принадлежат росписи правого нефа собора.
Нестеров с радостью принял предложение работать во Владимирском соборе рядом с Васнецовым. Его заинтересовала сложная задача создания «большого национального стиля»: «Там мечта живет о «русском Ренессансе», о возрождении давно забытого дивного искусства «Дионисиев», «Андреев Рублевых». Эта мечта и позвала Нестерова в Киев, где ему понравился реализм и историзм Васнецова, о его святых он говорил с восхищением: «Вот как живые стоят», «все они переносят зрителя в далекое прошлое, дают возможность представить себе целые народы, их обычаи и характеры».
Пленяла его и декоративная красота храма. Испытав обольщение религиозными росписями Васнецова, Нестеров на первых порах начал подражать им, но затем спохватился и нашел собственный язык. Помогла ему в этом поездка в Италию, совершенная ради изучения византийского искусства. По сравнению с росписями Васнецова, полными в изображениях святых энергии и мужества, нестеровские исследователям кажутся более лиричными.
