— Вы хотите вроде поговорить? Или действительно «вроде» поднять что-то там? — не издеваясь, хотя и можно было съязвить на этом неосторожно вырвавшемся слове, спросил секретарь. Он уловил его растерянность, даже неуверенность и продолжил: — Я вот уже два срока, по четыре года, как положено по уставу, секретарствую, мне нравится работать, пусть даже за последнее время много формализма стало, но я с удовольствием работаю, не меньше, чем с моими вопросами философии.
— Это вы говорите для общей информации или специально для меня? Понимаю этот накат, но я тоже люблю свою работу. — Пивоваров слегка нахмурился, говоря эти слова.
— Да нет, хотите по-честному? Вы любите должность свою, ну, я не знаю, звание свое, принадлежность к структурам, что ли, которые делают ваше положение среди людей неравное, все это дает вам власть, которой вы, извините меня за прямоту, не умеете пользоваться. У меня также есть власть, не то, что вы думаете, не партийная власть лидера по уставу, а честно заработанная среди людей, они, я могу вам прямо сказать, порой даже забывают, что я секретарь, доктор наук, а приходят, доверительно общаются, как с близким. Вот так, дорогой товарищ.
Пивоварову стало все настолько безразлично и тошно, что он хотел прервать беседу и просто уйти, подать рапорт, уйти из «конторы», как он гордо называл управление КГБ. Иногда он задавал себе вопрос, почему тот же Быстров или генерал никогда не позволяли себе так называть, а только он и его ничем не выдающиеся коллеги называли горделиво «конторой».
— Да уж, вы правы, не хватило мне, а вернее, не смог наладить качественные контакты, все заносило не туда! Вот у меня сейчас образовался вопрос, на который не могу получить ответы, и как подойти, не знаю. — Пивоваров вдруг начал говорить о деле и говорить в просительном тоне: — Вот вы сможете мне помочь понять, что происходит на филфаке, точнее, там стажеры из Франции пишут диссертацию, а я никак не могу получить необходимую информацию, один студент из Африки интересен нам, но я тоже не владею материалом. Вот такие дела!
Секретарь уже приготовил чай и наливал в чашки. На минуту он остановился, словно вспомнив, потом поставил кипяток на место и сказал:
— Дайте мне время до послезавтра, постараюсь оказать вам помощь. Мне надо сходить в тот корпус, где филологи, съездить в их языковые филиалы. Вызванивать по телефону я не хочу, а все это надо делать лично, надо видеть людей, а не общаться с голосом. Ну вот, пейте чай, хотите с сушками, хотите с печеньем, у нас есть и бутерброды, вижу, у вас что-то произошло, вот поэтому и хочу оказать хоть и небольшую, но помощь. Приходите послезавтра в это же время, позвоните мне перед приходом, надеюсь, телефон вы знаете. Звоните… — И он пожал руку Пивоварову.
Через день Пивоваров получил полный анализ положения дел на факультете, включая аспекты работы со стажерами. Положив документы на стол к Быстрову, он на словах уточнил некоторые детали, а потом спросил:
— Мне подавать рапорт на увольнение?
Быстров пожал плечами, захлопнул папку с принесенными Пивоваровым документами, оглядел лейтенанта, предполагая, что Пивоваров продолжит, но тот молча ждал.
— Сегодня у меня нет повода сомневаться в ваших профессиональных способностях. Как получили эти сведения?
— Мне хорошо помог секретарь парткома.
Быстров понимающе кивнул и, помолчав, решил оставить надежду в душе своего оперативника.
— Оставим, вернее, отложим пока вопрос по вашему желанию подать рапорт. Я сообщу вам о своем решении! Хорошо сделали эту работу. Продолжайте в таком же ключе!
Пивоваров дернулся при этих словах, впервые прозвучала для него такая скупая похвала. Он понял, что именно сейчас он должен рассказать Павлу Семеновичу о разговоре со своим дядей, который состоялся у него несколько дней назад.
— Ты же понимаешь, — говорил дядя, секретарь Крайкома КПСС, когда они сидели у него дома в тихий воскресный вечер, — всегда есть кто-то, кто стоит над тобой. И надо мной, и над тобой. И вот эти верхние могут как угодно распоряжаться тобой, даже не ставя тебя в известность. Просто, как щелкнуть пальцами.
— У вас партийная субординация, у нас комитетская, все я понимаю.
— Не то! — воскликнул дядя, он уже был сильно пьян. — Есть то, что мы видим, слышим, отдаем честь и выполняем приказы, а есть негласное, то, что ты не видишь, не знаешь, а оно уже здесь, рядом и присматривается к тебе. Только те, верхние, и знают весь расклад, а ты пешка, тупая и глухая в их руках.
— Ну, это возможно где угодно, только не в нашей структуре. У нас кадры только самые лучшие, самые способные. Ведь не зря же мы передовой отряд нашей партии.
— Везде и всегда, все одно и то же! — резанул дядя, налил себе и Пивоварову. — Давай еще по одной, и я тебе докажу, что и у вас все так же!
Они выпили, дядя оторвал кусок от ростбифа и, не кладя в тарелку, начал есть с руки, отрывать зубами и жевать, а в перерывах говорил.
