— Этого никто не знает и не должен знать. Ты моя кровь, ты комитетчик, поэтому твоя главная работа знать больше и умело использовать это знание. Поклянись, что это будет секрет.
— Клянусь! — бодро проговорил племянник, думая, что дядя опять несет пьяную дребедень.
— У нас в городе сидит группа офицеров КГБ из Москвы, даже из Парижа! В твоем управлении никто про них не знает. Москва просто не ставит в известность. Идет интенсивная переписка с Москвой, с Центральным Комитетом Коммунистической партии Советского Союза по нашей партийной секретной линии. Эта группа живет в нашей резервной крайкомовской квартире. Понял!
Дядя поднял кверху указательный палец и со значением посмотрел на племянника. У Пивоварова отвисла челюсть, и он застыл, глядя на своего родственника, не понимая, то ли он говорит правду, то ли он поплыл в кайфе, и не зная, что сказать, налил еще водки из бутылки, специально изготовленной для нужд высшего партийного аппарата, с простой и лаконичной надписью «ВОДКА. Простая».
— Вот-вот! Давай выпьем за наших «верхних», которые знают много больше и делают еще более много, много, — от повторения последних слов образовалось непотребное слово, на что дядя расхохотался, — вот так и бывает с теми, кто пытается оценивать их действия!
— Слушай, а откуда ты знаешь такое? — осторожно спросил Пивоваров.
— Знаем только я и мой дружбан, секретарь крайкома, который и готовил этот вопрос. Даже наш первый не знает. Вот так, племяш, свита делает короля. И еще один человек знает, там у вас! — напряженно сказал дядя, переходя на шепот, потихоньку начиная осознавать, что наделал глупости и проболтался. Теперь он старательно переводил стрелки на управление. — Каштан! Полковник Каштан! Самый главный! Понял?
— Да она простая проверяющая из Москвы! — начал было Пивоваров, но вдруг увидел, что глаза у дяди начали закатываться.
— Как?! Разве этот полковник — она? Баба? — оторопело сказал дядя и рухнул. Племянник перекинул его руку себе за шею, поднатужился и потащил в спальню.
На следующий день и позже дядя ничего не говорил ему при встречах. Напрасно Пивоваров пытался заглянуть ему в глаза, чтобы найти подтверждение тому дикому проговору. Дядя вел себя, как обычно, лишь только раз, дней через пять, осторожно спросил Пивоварова.
— Слышь, племяш, я тогда ничего тебе не рассказывал про Предыбайло?
— Предыбайло? Это же секретарь по промышленности крайкома! — удивленно начал было Пивоваров, а дядя, видя его естественную реакцию, как бы успокоился и облегченно вздохнул.
Теперь Пивоваров твердо знал, что все сказанное дядей — чистая правда и все это происходит здесь и сейчас. Вот только для чего?
Вот это он и хотел было рассказать Быстрову.
— Вы что-то хотите добавить? — вывел его из размышлений голос Быстрова.
Пивоваров подумал, что лучше подождать и посмотреть, какое будет его, полковника Павла Семеновича, отношение к нему. Простит его «слив», сделает вид, что ничего не было, поймет, что Пивоваров пересмотрел свое отношение к жизни, к работе, тогда и выдаст ему по полной. Такую информацию Павел Семенович не получит нигде и никогда. С этими мыслями он выбрался из кабинета Быстрова и пошел к себе.
Настроение было превосходное, хотелось доказать всем, а особенно Быстрову, что он не отрезанный кусок, а достойный коллега и может работать так, как прозвучало в словах полковника. Через неделю его снова вызвал к себе Павел Семенович и с бесстрастным выражением лица отметил, что положительно оценивает сделанное им за последние дни. Добавил, слегка раздвинув губы в улыбке, что не ошибся в нем, вот тут-то Пивоваров и передал ему свой разговор с дядей.
Никогда в своей жизни он не видел, чтобы у него на глазах увядал человек, а с Быстровым произошло именно такое, как только Пивоваров закончил свое повествование.
Павел Семенович отрешенно сидел на своем стуле, потом, словно отряхнувшись, встал и протянул руку Пивоварову.
— Послушайте, Пивоваров, прошу вас никому никогда об этом не говорить. Забыть, что мы говорили об этом. Этого разговора не было. Продолжайте работать! Вы теперь, как у нас говорят, «пуганый и битый». Таких любят наши верхние! Такие вот, к сожалению, и делают неоправданно хорошую карьеру. Мы с вами забудем обо всем, что было! — Он со значением посмотрел на него и отпустил.
Быстров, оставшись один, задумался. Положение дел приобретало новое свойство. Его шестое чувство никогда не подводило. Павлу Семеновичу стало понятно свое состояние неопределенности и недопонимания, в котором он находился со дня получения шифрограммы из Москвы о приезде полковника Каштан. «Однако чувства — чувствами, а надо что-то делать!» — продолжая размышлять над этой информацией, он составил короткую записку для генерала и положил в сейф. «Что-то уже больно на завещание походит моя записка!» — вдруг подумал он, переписал заново, а старую сжег на металлическом подносе.
