Госпожа дю Деффан считала это оправдание императрицы позорным; госпожа де Шуазель и Гораций Уолпол осудили его.34 Нельзя было ожидать, что Праслен и Шуазель, руководившие внешними сношениями Франции, будут восхищаться императрицей, которая противостояла французскому влиянию в Польше и бросала ему вызов в Турции. Вольтер и сам иногда сомневался; узнав, что Иван VI был убит, он с грустью признал, что «мы должны немного умерить наш энтузиазм» в отношении Екатерины.35 Но вскоре он уже восхвалял ее законодательную программу, ее покровительство искусствам, ее кампанию за религиозную свободу в Польше; теперь (18 мая 1767 г.) он дал ей титул «Семирамиды Севера». Когда она вступила в войну с Турцией, он прервал свои нападки на l'infâme (католическую церковь), чтобы поаплодировать ее крестовому походу за спасение христиан от магометан.
Дидро был не менее очарован красотой на троне, и на то были веские причины. Когда Екатерина узнала, что он собирается продать свою библиотеку, чтобы собрать приданое для дочери, она поручила своему парижскому агенту купить ее по любой цене, которую запросит Дидро; он запросил и получил шестнадцать тысяч ливров. Затем она попросила Дидро хранить книги до его смерти и быть их хранителем для нее с жалованьем в тысячу ливров в год; кроме того, она выплатила ему жалованье за двадцать пять лет вперед. Дидро в одночасье стал богатым человеком и защитником Екатерины. Когда она пригласила его навестить ее, он не смог отказаться. «Раз в жизни, — говорил он, — нужно увидеть такую женщину».36
Устроив финансы жены и дочери, он в возрасте шестидесяти лет (3 июня 1773 года) отправился в долгое и трудное путешествие в Санкт-Петербург. Два месяца он провел в Гааге, попивая славу, затем проследовал через Дрезден и Лейпциг, тщательно избегая Берлина и Фридриха, о котором он сделал несколько колких замечаний. Дважды за время путешествия он жестоко заболевал коликами. Он достиг Петербурга 9 октября, а десятого был принят царицей. «Никто лучше ее не знает, — сообщал он, — искусства располагать к себе всех».37 Она предложила ему говорить откровенно, «как мужчина с мужчиной». Он так и поступил, жестикулируя в своей привычной манере, доводя до сведения собеседников шлепки по императорским бедрам. «Ваш Дидро, — писала Екатерина мадам Жеффрен, — необыкновенный человек. Я выхожу из бесед с ним с синяками на бедрах и совершенно черной. Я была вынуждена поставить между нами стол, чтобы защитить себя и свои члены».38
Некоторое время он пытался, как Вольтер с Фридрихом, играть в дипломата и склонить Россию от союза с Австрией и Пруссией к союзу с Францией;39 но вскоре она переключила его на темы, более близкие к его ремеслу. Он подробно рассказывал ей, как можно превратить Россию в Утопию; она слушала с удовольствием, но оставалась скептиком. Позже она вспоминала об этих разговорах в письме к графу Луи-Филиппу де Сегюру:
Я много и часто разговаривал с ним, но больше из любопытства, чем из выгоды. Если бы я ему поверил, в моем королевстве все было бы перевернуто вверх дном; законодательство, администрация, финансы — все было бы перевернуто, чтобы освободить место для непрактичных теорий… Тогда, открыто обращаясь к нему, я сказал: «Месье Дидро, я с величайшим удовольствием выслушал все, что внушил мне ваш блестящий интеллект. Со всеми вашими высокими принципами можно было бы делать прекрасные книги, но очень плохой бизнес…Вы работаете только на бумаге, которая выдерживает все;…а я, бедная императрица, работаю на человеческой коже, которая раздражительна и щекотлива в другой степени»… В дальнейшем он говорил только о литературе.40
Когда ей попались некоторые его заметки «О наставлениях ее императорского величества… для составления законов», она описала их (после его смерти) как «истинный лепет, в котором нельзя найти ни знания действительности, ни благоразумия, ни проницательности».41 Тем не менее она наслаждалась его оживленной беседой и разговаривала с ним почти каждый день во время его долгого пребывания.*
После пяти месяцев экстаза в ее дружбе и дискомфорта при ее дворе Дидро отправился на родину. Екатерина приказала построить для него специальную карету, в которой он мог спокойно отдыхать. Она спросила его, какие подарки она должна ему послать; он ответил, что никаких, но напомнил ей, что она еще не сдержала обещания возместить ему расходы на поездку; он подсчитал, что они составляют пятнадцать сотен рублей, она дала ему три тысячи и дорогой перстень и назначила офицера для сопровождения его в Гаагу. По возвращении в Париж он с благодарностью отозвался о ней.
