– Ишь, специально вылез сюда, а не через подсобку, чтобы над нами поиздеваться! – сказала какая-то женщина, стоящая впереди, но не та, за которой стояла Таня.
– Открыто! – крикнула продавщица, мелькнувшая в дверях, и быстро встала сбоку, чтобы её не смела толпа. Люди ринулись внутрь, а Таня, пока боящаяся из-за Тимоши вплотную следовать за другими, продолжала стоять возле ступенек. Грузчик теперь выбрался окончательно на асфальт и стоял, полуобернувшись на дверь, усмехаясь и пошатываясь, рядом с Таней.
– Ой, поперли… – Он небрежно окинул Таню взглядом и подмигнул заговорщицки. – Я ж сказал Надьке: «В «Ч»! Открывай, а то снесут!» Она и открыла. Слушается меня. – Он усмехнулся довольно и опять обратился к Тане: – Чего стоишь? Заходи!
– Скажите, а молоко привезли? – спросила Таня.
– Привезти-то привезли, да только один контейнер. Вчера-то два было. А сегодня – один. – С многозначительным видом грузчик сунул в рот папиросу и Тане опять подмигнул.
Но она уже не слушала его. Подхватив Тиму на руки, она устремилась за всосавшейся в двери толпой. Войдя, мгновенно огляделась, лопату бросила в углу у входа, а сама, неловко подпрыгивая и подбрасывая Тиму, норовившему выпасть из рук в скользком болоньевом комбинезоне, побежала в центр зала. Туда, куда обычно выкатывали молоко и где сейчас было больше всего людей. Тима, привыкший уже к таким перебежкам, вцепился в неё и молчал.
«Молочку» вывозили в торговый зал в глубоких сетчатых контейнерах, похожих на клетки для зверей. Высокие литровые упаковки с молоком были синего цвета с белыми пшеничными колосками, а упаковки с кефиром зеленели, как лесные поляны. Иногда молоко привозили ещё и в треугольных пакетах-пирамидках, уложенных в серые пластмассовые тазики-корзины. Тогда из них тянулись по полу от подсобки в зал белые молочные полосы – упаковки всегда протекали. Но люди были рады любому товару. Они метались от контейнера к контейнеру, а потом, уже с пакетами в руках, бежали наперегонки «на кассу», чтобы быстрее пробить чек и вырваться из магазина на волю. А больше в зале делать было и нечего. Прилавки, на которых раньше было масло, творог, сметана, давно опустели.
Таня сразу увидела, что сегодня был контейнер с «синим» молоком, а кефир вообще не привезли. Ну, хоть молоко!
– Тима, постой в сторонке! – Она хотела поставить сына у стены, но он не хотел оставаться один. Шумящая толпа пугала его. Он побежал за матерью и вцепился ей в руку. Таня прикрикнула: – Ну, постой же, тебе говорят! Нам молока не достанется!
Тима заплакал.
Люди хватали пакеты наугад. Те, кто сумел пробраться к контейнерам, успевали схватить по пакету в обе руки – больше двух всё равно в кассе не пробивали. Но и завладев пакетами, люди ещё не сразу могли выбраться из толпы – задние ряды напирали.
Таня напряглась. Молоко было необходимо. Но что было делать, не оставишь же плачущего ребёнка в толпе. Для верности она надела сумку на шею, благо ручка была такой, чтобы сумка оказалась на животе, подхватила плачущего Тимошу и стала пробиваться к контейнеру. Врезалась с ним в толпу, перед чьими-то спинами в первом ряду, но спины стояли так плотно, что к самому контейнеру пробиться не удалось. Держа сына одной рукой, другую она просунула между людскими телами и наугад, нашаривая в пустоте край контейнера, ухватилась за него, подтянулась и вслепую запустила руку внутрь, нащупывая пакет с молоком. Рукав пальто задрался, кожу царапал жёсткий край сетки контейнера. Движущиеся тела отталкивали её, руку отбрасывали другие руки. Ей наступали на ноги, толкали в спину, в бока, Тимоша больно вцепился ей в шею. Он изгибался, ему было жарко от сдавивших их тел. Но вот, наконец, она ухватила желанную, запотевшую ещё с холода, скользкую картонную коробку. Кто-то сзади надавил на неё изо всех сил.
Тима закричал.
– А-а-а-а!
– Сейчас! – она пыталась выбраться из давки.
Но вдруг чья-то рука вцепилась в её руку и стала отдирать её пальцы от пакета. Она не видела этого человека.
