– Возьмите сами, у меня руки заняты. – Она кивком показала ему на сумку, а сама сидела, прислонившись к холодному стеклу витрины. Плечи и спина у неё ныли, на руках саднили царапины, но вдруг свалившиеся на неё молоко, масло, гречка наполнили душу радостью. Да с маслом и молоком – это же совсем другое дело, другая жизнь.
– Э-э, у тебя тут в обрез, – грузчик посмотрел в её кошелёк и высыпал все деньги себе на ладонь. – Вот это как бы по чеку, – он хитро взглянул на неё, а это – налог на добавочную стоимость. – Он хохотнул и сунул ей в руку пустой кошелёк. – Теперь называется НДС.
– Но… – Она замолчала и похолодела в душе. Только смотрела на мужика, широко раскрыв глаза.
– Бывай! – Он моментально скрылся в нутре магазина.
Таня закусила губу, готовая вдруг разреветься. Она ещё завтра хотела идти в овощной за картошкой. Теперь придётся звонить Тимошиному отцу, просить денег. Она посмотрела на пакеты. Нет, ничего. Не будет пока звонить, как-нибудь проживут. А потом она сможет работать. С гречкой они протянут. Когда-нибудь же закончится такая тяжёлая жизнь? И потом гречка… Она уже и сама забыла, когда покупала такой дефицит.
Проснулся Тима. Она подула сыну в лицо, вздохнула и весело сказала:
– А пока ты спал, нам продукты принесли!
Они поднялись, взяли сумку, пакеты, лопату и машину и пошли домой. Тима шёл, стучал лопатой и думал о чём-то своём, а Таня распределяла добычу, что готовить в первую очередь, что во вторую. Ну, а немного денег, в конце концов, можно будет перезанять у соседки.
Грузчик же в сумеречной подсобке торговался с продавщицей из бывшего винного отдела, той самой Надькой, которая раскрывала после перерыва двери. Он понимал, что сейчас всё равно получит заветный пузырь, поэтому стоял в небрежной позе, опираясь плечом о косяк и скрестив на груди руки. Надька считала отданные им деньги и щёлкала на счётах. Пачка гречки, пачка масла, бутылка подсолнечного, два пакета молока…
А он невидимо улыбался и напевал многозначительно и с оттяжкой:
«На-деж-да! Мой компас земной,
А удача – награда за сме-е-лость…»
Продавщица пренебрежительно закатила глаза, хмыкнула, покачала головой и, опустив деньги в карман, пошла в глубину отдела за бутылкой.
Сегодня среда. И значит, каток работает только до двадцати двух. Ну, и ладно, мне всё равно не разрешают оставаться там до закрытия.
– Чтобы в половине десятого была дома! – всегда кричит мама мне вслед, когда я с коньками вылетаю на лестницу. Это закон, иначе в следующий раз не отпустит. Но сегодня я и сама не собираюсь оставаться на катке долго. Завтра контрольная по математике. Задали всего – целую уйму. Наших, наверное, на катке никого не будет. А я специально сегодня пошла пораньше. У меня новые коньки. Настоящие чешские белые фигурочки. С пластиковыми чехлами, как у настоящих спортсменов. Дедушка-умница ко дню рождения достал. А я-то думала, что мне подарят на пятнадцать лет? Вышло – коньки. Лучше и не придумаешь. Он, я думаю, в спорттовары месяц караулить ходил. Или два. В нашем классе белые коньки теперь будут только у меня. У Галки Моргуновой, правда, тоже есть фигурки, но они мужские, чёрные, и вовсе не чешские, а ленинградские. К тому же Галка маленькая, толстая и кататься на них почти не умеет…
Я вышла в пять, и уже темнеет. Вечер синий-синий, снег на макушках сугробов звездит маленькими искорками. Немного зябко идти в болоньевой курточке, но это ничего, коньки висят у меня на груди, и, я вижу, почти все прохожие на меня поглядывают. А некоторые даже улыбаются. Вот если бы ещё у меня была дублёнка…
До катка уже рукой подать. Снежная кора на тротуаре присыпана песком. Я уже почти бегу и даже иногда подпрыгиваю на бугорках, с разбегу прокатываюсь на длинных гладких раскатанных до льда дорожках, что чернеют как тире вдоль сугробов. Взрослые обходят их стороной, и только высокий парень в длинном зимнем пальто, что идёт впереди меня с дипломатом и коричневым тубусом, иногда не выдерживает и тоже с разбегу пытается скользить на своих модных ботинках на платформе.
