От угла уже всегда видно – работает ли каток. Прожекторы на высоких мачтах издалека напоминают инопланетный космодром – будто они освещают взлётную площадку, а самих кораблей ещё не видно. Это потому что со стороны трибун высокий забор. Но всего несколько шагов и … ограда становится невысокой, металлической и прозрачной, открывается белый овал катка. На нём уже мельтешня – но в основном это малыши. Ребята постарше ещё только будут собираться. Вот беленький домик у входа – кассы. По средам, к счастью, совсем не бывает очередей. Боже, это ж моё любимое из громкоговорителя! «Томбе ля неже! Трампампампаммпапапам…» У меня дома такая пластинка – Сальваторе Адамо. «Падает снег… Ты не придёшь сегодня вечером…» Ой, как замирает всё внутри от его голоса… Мама говорит, что у меня в голове только коньки и мальчики. Это совсем неправда. С другой стороны, конечно, и я уже не та прежняя Алька Кожукова из пятого «в» на прямых деревянных ногах в коричневых стареньких ботинках с коньками-полуканадами, которые мне отдали дальние родственники. И Костик Дударев и Витька Черных уже не могут безнаказанно хватать меня под руки на школьной кое-как залитой льдом площадке и с криками «Ко-жа! Ко-жа! Ко-жа! Ап!», разгоняясь, подкатить на огромной скорости к сугробу, коварно разъехаться перед ним и, корчась от смеха, наблюдать, как я со всего маху врезаюсь в эту громаду смерзшегося снега, потому что не умею ещё повернуть на коньках. А потом я стою в этом сугробе, шаровары у меня все в снегу, шапка съехала, а слёзы сами невольно брызжут из глаз. А они и довольны. Идиоты! И чтобы никто не увидел, что я плачу, я наклоняюсь к своим противным коротким ботинкам, в которые уже набился снег, и перевязываю шнурки…
– Один билетик, пожалуйста!
– Пятнадцать копеек, девочка.
– У меня рубль.
Кассирша в полушубке даёт мне сдачу, я застёгиваю карман и пересекаю заветную калитку. Дядька на входе у будки отрывает кусок бумажки от билета с надписью «контроль» и я уже не торопясь, солидной походкой, но еле сдерживаясь, прохожу по прочищенной дорожке вдоль катка мимо трибун к раздевалке.
На скамейках суетятся мамаши с подрастающим поколением, в буфете под застеклённый прилавок выкладывают с подносов только что принесённые булочки с повидлом. Толстая, в искусственной шубе, накрест перевязанная платком буфетчица заливает в огромный самовар ведро кипятка. Возле гардероба небольшая очередь. Я обожаю смотреть фигурное катание по телевизору. Неужели вот сейчас настанет миг – и я смогу заскользить так же плавно и быстро… А мои старые полуканады… надо будет кому-нибудь их передарить.
Я завязываю толстые белые шнурки. Жалко засовывать серые брючки в высокое голенище – но иначе не будет видно ботинок. Придётся смириться. Оглядываю себя сбоку, по-моему, очень элегантно. И понятно, что тот же Костик Дударев, превратившийся с годами в ужасного зануду, давным-давно уже не смеет крикнуть мне: «Кожа! Куда пошла?» А Витька Черных, тот даже иногда называет меня не Алька, а Альбина, только это Альбина мне совершенно не нравится…
В раздевалке слышно, что снова поставили «Падает снег». «Томбе ла неже. Тю не вьендра па сё свар…» Я вчера после урока специально попросила Марину по-французскому проверить, как я перевела это предложение. Я вообще-то думала, что она сама мне и дальше переведёт, но училка хитрая оказалась. Тут же мне в качестве дополнительного задания это же и задала. Пришлось весь вечер покорпеть со словарём. Но зато пятёрку сегодня заработала. «Томбе ла неже… Трампам -пампам-пампампам…» Не туго ли я всё-таки ботинки зашнуровала? Надо бы выучить эти слова к новогоднему вечеру и попросить Любку Ландсберг мне подыграть на фоно. Было бы, конечно, эффектнее самой себе подыграть, как Эдита Пьеха, но… лучше Любки этого всё равно никто не сделает. Любка может что угодно сбацать. Причём сразу с первого раза, прямо со слуха…
Ну, вроде всё. Чехлы надела, чтобы коньки не притупились, теперь сапоги в гардероб и на лёд! Очень эффектно, наверное, выглядит, как я у крайней трибуны чехлы с лезвий снимаю. Ещё один шаг – и я уже качусь… Парю…
