Зажав дымящуюся сигарету в зубах, Глеб смахнул со стула снег. Присел. Взял пепельницу, покрутил в руках.
— Где-то была крышка от нее, — сказал он, оглядывая стол. — Наверное, дети утащили. Летом тут полно детей.
— Летом тут, наверное, хорошо, — сказала Анна, кутаясь в плед.
— Летом тут рай.
— А зимой ад, — пошутила Анна.
— Тебе не нравится? — Глеб сощурил глаза. — Тебе плохо здесь со мной?
— ЗДЕСЬ мне нравится. Дело не в этом.
— А в чем?
— Ты сам знаешь, в чем.
— Не знаю, что ты себе придумала. Я люблю тебя.
Анна грустно улыбнулась.
— Не веришь?! Мне что — землю жрать? Я могу.
Глеб огляделся. Земли не было. Кругом лежал снег.
— Хочешь, буду снег жрать?
— Желтый не ешь.
Глеб не понял шутки, встал и покачиваясь, пошел в дом.
Анна села на его еще теплое место и пожалела, что не курит. У пепельницы было мученическое выражение лица.
Анна вспомнила, как собиралась в эту поездку. Как долго искала, с кем оставить сына-школьника. Ничего не соображая, собирала чемоданы. Ехала три часа по пробкам в аэропорт. Потом десять часов они летели на самолете до Нью-Йорка. И еще три часа ехали сюда.
Он обещал показать ей настоящую Америку, такую, как показывают в старых вестернах. Маленькие бары со старинными музыкальными автоматами, благообразных стариков в растянутых кардиганах, которые пьют здесь по вечерам пиво и играют на бильярде. Америку, которая сохранилась здесь, в трехстах километрах от Нью-Йорка и которую он знал и любил.
А теперь она пять дней сидит в этом доме в лесу и смотрит, как он пьет.
Пожаловаться было некому — вокруг не было людей, дома стояли пустые. Единственной компанией здесь были олени. Они появлялись каждое утро и подолгу смотрели в окна, шевеля ноздрями. Иногда Анна разговаривала с ними:
— Что смотрите? Думаете, что я дура? Конечно, я полная дура.
Вчера Глеб, утопая в снегу, бежал за оленями, чтоб скормить им недопеченный пирог, который они купили в супермаркете. Олени смотрели на него круглыми удивленными глазами и не давали подойти. Глеб разозлился и швырнул в них пирогом. Олени побежали врассыпную, ломая ветви.
— Вообще, кормить оленей запрещено, — сказал Глеб, вернувшись. — За это даже положен штраф.
— Почему?
— Их тут слишком много. И они не так безобидны. Обгладывают деревья. Черт, холодно.
Глеб зашел в дом и начал новую бутылку.
— Зачем ты привез меня сюда?
— Странный вопрос. Потому что таких как ты здесь нет. Если бы ты была оленем, я бы тебя не взял, — Глеб улыбнулся и наполнил стакан.
Каждое утро Глеб клялся, что с этим покончено. Он вставал, пил кофе, долго ходил по дому, курил, лежал. К обеду они выбирались в ближайший супермаркет за продуктами.
«Это на всякий случай. В приличном доме должна быть выпивка», — говорил Глеб и приносил на кассу бутылку портвейна. Всего одну.
Потом они заходили в китайскую лавку, чтоб купить готовой еды. Пока Анна ждала заказ, Глеб успевал сбегать в винный магазин неподалеку. Он возвращался веселый и раскрасневшийся. Строгие и как будто высокомерные китайцы отдавали им заказ в бумажных пакетах, и Анне казалось, что китайцы всё про них понимают.
Дома они обедали и, по настоянию Глеба, ложились в постель. И это было их лучшее время. И даже мысль, что наступит пьяный тоскливый вечер, а потом ночь, не омрачала Анне этого очень простого счастья быть женщиной этого человека. Он дремал, и она ловила себя на каком-то пигмейском восторге от созерцания большого белого мужчины, лежащего рядом. Так в каком-то фильме маленькие желтые таитянки любили красивых французских моряков.
Потом наступала ночь. И это было самое худшее. Соседние дома пустовали. Единственный фонарь тускло светился над входом. Очертания огромных деревьев и луна, висящая над озером, ночью становились зловещими. Зловещим делался и сам Глеб, которого к полуночи было трудно узнать. Несмотря на то, что он и днем почти не выходил на улицу, ночь его тяготила, и он метался в замкнутом пространстве, как зверь.
Иногда он звонил своим бывшим и говорил с ними грубо, как с дешевыми шлюхами. Бывшие смеялись, но не вешали трубку. Анну злили эти разговоры, и она уходила, когда он начинал кому-то звонить. Как-то он поймал ее за руку и сказал в трубку:
— Моя любимая женушка злится, что я говорю с тобой… Поговори с ней… Объясни ей, что я хороший парень.
Он сунул телефон Анне.
— Это Галка, — сказал Глеб. — Она большая, толстая и безобидная. Лет двадцать назад мы хорошо проводили время.
Анна долго молчала, не зная что сказать.
— Привет, Анна, — сказал в трубке приятный женский голос. — Приятно познакомиться.
Анна слышала обрывки их разговора и те слова, которыми Глеб называл эту женщину, плохо сочетались со спокойным голосом в трубке.
— Зачем вы терпите это? — спросила Анна голос в трубке. — Он же вас оскорбляет.
Женщина помолчала:
— Я сто лет его не слышала. Соскучилась. Вы меня понимаете?
В этот вечер Глеб опять говорил с кем-то по телефону.
— Эй ты, прошмандовка донецкая, — кричал он в трубку.
