Нет, колодцев и ям на моем огороде не было. Земля ежегодно увеличивала отдачу урожая, что бы я ни сажал. Покупая семена, я никогда не спрашивал о том, взойдут они или нет. На моей земле все всходило и росло. Суди сам: соседка по огороду как-то подарила мне одно семечко огуречное сорта «Зятек и теща». Я его посадил у себя и полил. Через пару-другую дней из этого семечка вышло два самостоятельных огуречных корня. И затем в разные стороны потянулись две огуречные плети: в одну сторону, видно, пошел зятек, а в другую – теща. Наверное, характерами не сошлись, и у людей так бывает. А какой хороший урожай дали эти плети! Я и сам не мог поверить, что все это богатство вышло из одного семечка. Вот что значит добрая землица. Не зря ее зовут матушкой.
Я слушал, а Петрович нить разговора, как с клубка, разматывал дальше:
– Слух о моей земле и сказочных урожаях пошел гулять по всем огородным массивам и дальше, можно сказать, по всему земному шару. Дошел он и до моих земляков в деревне, что в ста километрах от Нижнекамска. В родной деревне меня знали хорошо, новостью ободрились и сразу же отреагировали. Едва успел растаять последний снежок, и только чуть-чуть просохла земля, приехала делегация из деревни на телеге прямо на мой огород. Приехала не с пустыми руками – земляки привезли старую колхозную оглоблю. Вручают эту оглоблю мне и советуют воткнуть ее на огороде в том месте, где я один раз глубоко провалился. Ну я не будь дураком, при них же все это выполнил. Делегацию попотчевал разными диковинками со своего огорода и с ней распрощался. А сам, лишившись сна, стал денно и нощно следить за тем, что происходит с оглоблей. В неустанной работе и заботах время подкатило к осени. В конце сентября приезжаю на велосипеде на свой огород и глазам своим не верю: на том месте, где торчала оглобля, стоит новехонький тарантас с колесами и солидной частью лошадиного хвоста. Я не удержался: многократно похлопал себя руками по бедрам.
–
Петрович, ты случайно не читал Чехова? – перебил я рассказчика. – Это ведь ему принадлежит знаменитая фраза о земле: «Посади в нее оглоблю – вырастет тарантас».
– Читал, читал. Но у классика ничего не говорится о хвосте. У меня, как видишь, дело пошло дальше. И я верю: оно бы непременно победно завершилось, если бы меня не застигла за этим экспериментом перестройка. Пришел Горбачев, и все на моем огороде поблекло, как от раннего заморозка. Средств стало не хватать, и я вынужден был продать свой участок и даже новенький тарантас. Лошадиный хвост на память о том времени я оставил себе. Частично его уже потратил, сделав из конского волоса две малярные кисти. Не случись перестройка, была бы у меня теперь тройка с бубенцами.
Продолжаем разговор за чаем. На этот раз Петрович особенно разговорчив. Мой собеседник в недавнем прошлом часто отправлялся на свой знаменитый огород с посадочной площадки у Ахтубы. Там собирается многочисленное общество пенсионеров. Однажды Петрович наблюдал такую сцену.
К хвосту очереди уверенно приближалась моложавая пенсионерка в хорошем расположении духа. Она негромко напевала что-то. До Петровича донеслись слова: «Я старуха, я старуха, я старуха – дребедень. Как бы мне, такой старухе, старичка на целый день…»
В очереди заулыбались, а мужскую половину охватило робкое волнение. А знакомый Петровича Виктор неожиданно, как пионер на уроке, поднял вверх руку и громко произнес: «Я! Я согласен».
Подкатил автобус, и пенсионерка с Виктором помчались на нем в даль светлую. Петрович же остался в своей очереди у соседнего столба в волнении и с переживаниями, схожими с теми, которые испытывал в свое время Муслим Магомаев, повстречавший на проселочной дороге свадебную процессию. Любопытство этого рода не очень хорошо по своей природе, но Петровичу почему-то очень хотелось узнать, чем закончилась поездка Виктора.
Прошло месяца полтора. Петрович к своей радости увидел на той же площадке Виктора и поинтересовался по-свойски: «Не зря ли, дружок, тогда прокатился?». – «Нет, нет, не зря, – усмехнулся Виктор. – Я никому об этом не рассказывал, но коли ты так сильно переживал за меня, тебе
все по порядку доложу.
