Марина смолкла, провожая глазами меркнущее зарево, все еще подвластная внутренней музыке, которую навеяли стихи. Пока еще она очнется… София решила, что у нее столько времени нет.
– Ведьмы что, из принципа читают авторов, которых запрещает инквизиция? Это же Фрагуд Агьюнта?
– А ты, я вижу, и сама неплохо осведомлена в нежелательной литературе. Да, Агьюнта. Бедный Фрагуд… Это стихотворение не так иносказательно, как принято думать. И оно вовсе не о смерти и не о странствиях души. Скажу по секрету, что Фрагуд по ночам превращался в нечто не совсем хорошее, не очень кроткое и весьма волосатое. Говорят, его сцапали спецслужбы, но я думаю, что он просто перевоплотился окончательно и оставил поэзию, как и остальные человеческие занятия. А жаль, зверский был любовник.
– Вы что же… Вы и Агьюнта? «От взора глаз твоих опаловых я дрогнул, как собака Павлова…» Да ведь это про вас!
София с безотчетностью, с которой нервный человек вгрызается в ноготь, стала перебирать в уме даты биографии поэта. Она надеялась хоть примерно разгадать Маринин возраст. Ведьма меж тем, судя по нездешнему взгляду, окунулась в воспоминание, запустившее сладкое покалывание вдоль позвонков и приподнявшее волоски на коже. А может, она просто поежилась от холода. Вот и румянец ее был отсветом то ли давнего увлечения, то ли догоревшего заката. Сплошная неопределенность.
– Чего мне теперь бояться, – улыбнулась Марина, – когда меня обессмертил поэт.
София разозлилась. Вместо ее прав и потребностей они до сих пор обсуждали постороннюю лирическую ерунду.
– Мне плохо, – сказала девушка.
– Да, – кивнула Марина. – Я знаю.
София подождала, пока ведьма заговорит снова. Но та молчала.
– Неделю назад я вас знать не знала. У меня все было прекрасно. А теперь…
– Только не надо, пожалуйста, про загубленную жизнь. Ты сама пришла к Соломону Лу. Кажется, тебя надоумила твоя мать. Что же ты ей не высказываешь?
– Нет, позвольте… Я ведь вас не обвиняю. Просто…
– Обвиняешь, София. Не лукавь.
– Хорошо, обвиняю! Вы подпустили меня к колдовству, а сами…
– К магии. Перестань выражаться, как селянка.
– …К магии. В общем, мне нужно еще. Хотя бы чуть-чуть.
– Я рада, что ты наконец определилась, чего хочешь. Ясность цели – это уже само по себе достижение. Особенно в твоем возрасте. К сожалению, как видишь, ситуация изменилась.
– О, нет, нет! Я не хочу ничего слышать про ситуацию. Я вас не просила меня заражать, причащать или как там это называется. Но, конечно, вы поступили по-своему. Поздравляю, эффект достигнут. На шабаше у меня была настоящая сила. Я могла все. Я была всем. Я что-то значила. Вы не посмеете просто сказать мне: «София, хорошенького помаленьку». Я задыхаюсь в своем теле. В этом куске мяса. Я не могу быть всего лишь собой.
– Ты была ведьмой каких-то полчаса и уже допустила преступную ошибку. Отреклась от самой себя. Не разочаровывай меня, София. Если без магии ты никто, то ты и есть никто.
– Ну зачем вы так? Вечно этот дутый менторский тон! Просто признайте, что вам плевать на чужую жизнь. Вы… вы… разбили мне сердце. По своей прихоти. А сейчас умываете руки!
– Попридержи язык, девочка! – Марина круто развернулась к ней, обдавая ледяным взглядом. – Мне не нужна магия, чтобы окоротить зарвавшуюся неофитку.
Девушка невольно сделала шаг назад, хотя ведьма и не думала наступать. Женщины на другом конце балкона примолкли.
– Все, что я делаю, я делаю в интересах ведьм. Да, я хотела, чтобы ты присоединилась к нам, потому что это было на пользу нашей касте. Но сейчас Соломон при смерти. Мне нечем тебе помочь. Расходовать магию я не могу. Как и время – на то, чтобы утешать тебя. Всем нам гораздо тяжелее, чем тебе, ведьма на полчаса. Радуйся, что эти полчаса были в твоей жизни. И прежде чем строить из себя жертву моего безразличия, скажи: ты-то сама хоть на минуту раскаялась в том, что сотворила со своим Клодом-Августином?
– Валентином, – машинально поправила София, шмыгая носом и пытаясь не выдать, что губы ее дрожат и кривятся, а глаза покалывает от подступившей влаги.
