– София, без обид, но тебе что, своей головной боли мало? Я это все к чему. Не затевай драку, которую не можешь выиграть.
– Да я поняла уже, сколько можно повторять! – Теперь уже София перешла на крик и тоже испугалась своего голоса.
Они помолчали. Только скрипели цепи качелей, на которых сидела, покачиваясь, София.
– Ладно, прости. – Саския положила руку ей на плечо. – В итоге мы им показали. Может, они и правда в другой раз не пристанут к какой-нибудь малолетке. И вообще, я тебе совсем про другое хотела сказать, да нас прервали. Не знаю только, как это нормально объяснить. Но суть такая. Вот ты сделала что-то плохое. Ну то есть тебе кажется, что ты виновата. И это не дает тебе покоя. И хотя ты сама себе в этом не признаешься, но ты… как бы это… ну, что ли, ищешь способ себя наказать. Нарочно рискуешь, лезешь на рожон. И не так, что авось пронесет. А именно хочешь, чтобы не пронесло. Это, хрен его знает, в воскресных школах, что ли, так людям мозги промывают. Но я такое видела. Замучила совесть? Так можно же и по-другому как-то. Утку там из-под своего Клода-Валентина выносить, например. Если уж так приспичило покаяться. Не перебивай. Я еще не закончила. Тут еще вот какой момент. Ты, может, думаешь, что раз перешла черту, какие-то свои принципы нарушила, то все, назад дороги нет. Можно творить что угодно, и без разницы – душа, мол, все равно навеки проклята, терять уже нечего. Вот только, София, всегда есть что терять. Ну да, в Лигу примерной молодежи тебя, может, и не возьмут. Да и черт с ним. Ты просто девчонка, у которой выдалась трудная неделя. В смысле, ничего бесповоротного пока не произошло. Не надо вот поэтому изображать из себя конченого человека и пускаться во все тяжкие. Просто постарайся больше никого не калечить. Хотя бы в ближайшее время.
– Если честно, – усмехнулась София, – я думала, ты выдашь какую-нибудь бандитскую мудрость. Мол, тяжело убивать в первый раз, а потом ничего не чувствуешь. Что?
– Так, давай проясним: я никого не убивала. Пистолет – для непредвиденных ситуаций. Вроде сегодняшней.
– Знаешь, Саския, – сказала София, вставая с качелей. – Я никогда в своей жизни не встречала столько удивительных личностей, как сейчас. Но самая удивительная из них – это ты. Однажды я стану ведьмой. И тогда ты мне все расскажешь. И пистолет тебе будет больше не нужен. Потому что о твоих врагах позабочусь я. Но сегодня ты спасла мне жизнь. Я никогда этого не забуду. Слушай, давай поклянемся на крови, что будем всегда заботиться друг о друге?
– Сестренка, это ужасно мило, но давай пока без клятв. Протрезвей сначала. У тебя вон и так рука еще не зажила. Но я ценю твое предложение. Деловое партнерство с ведьмой. Очень даже неплохое конкурентное преимущество!
– Как кремовая начинка по всей длине рожка?
– Что? А, ну да. Надо же, запомнила.
– Ты же мой ангел-хранитель. – София подошла совсем близко, так что почувствовала приглушенное тепло, идущее от девушки.
И как будто от этого тепла что-то подтаяло внутри, оторвалось, щемящее, от сердца и подступило к самому горлу. Она опять была на грани слез. Слез непереносимой признательности, детской, глупой нежности, которую непонятно куда девать, но и сдерживать нет сил. София схватила влажное лицо Саскии, заглянула в ее ласковые темные глаза и потянулась ртом к ее приоткрытым губам.
– Милая, прости, но запах рвоты… – Саския уклонилась от поцелуя, так что София уткнулась ей в плечо, и это было хорошо, потому что девушку настигли стихийные, безудержные рыдания, зревшие давно и наконец нашедшие разрешение.
София и сама не могла понять, о чем она плакала. И почему так судорожно. Просто на нее все обрушилось целиком. И то, что она, может быть, никогда больше не сможет колдовать. И то, что вся ее прежняя жизнь в одночасье стала пустой и никчемной. И то, что она навсегда искалечила Клода-Валентина за то единственное, что он был немного извращеннее остальных. И то, что она боялась поддаться раскаянию. Потому что вместе с раскаянием придет и осознание того, кем она стала. И то, что повинные в ее превращении лишь делают вид, будто пекутся о ней. А на самом деле им плевать – так же, как ей плевать на К.-В. С глаз долой, да и ладно. И то, что как раз поэтому она и не заслуживает никакой помощи и сочувствия. Равнодушие за равнодушие. И то, что, несмотря на это, есть человек, который и не осудил ее, и защитил, и продолжает в нее, гадкую, дурную и слабую, верить. Почему-то это было больнее всего. А ведь кроме Саскии есть еще папа. Он-то уж точно не заслужил того, чтобы пережить новый кошмар. Потерять еще одну родную женщину. Что бы испытал папа, увидев в морге ее изуродованный труп со следами насилия? Он бы сошел с ума.
София проплакала весь следующий день. Засыпала, всхлипывая. Потом снова просыпалась, и слезы душили ее с новой силой. Так бурно она не рыдала никогда в жизни. К вечеру она была обезвожена. Болело все. Глаза, живот. Кололо в боку. Папа дал ей снотворного.
– Только не звони доктору Герону, – пробормотала она, засыпая. – Мне нельзя в психушку.
