Эсэсовский офицер и автоматчик не шелохнулись. Тевтоны — тоже. «Шмайсер» и оба арбалета выцеливали теперь только одну мишень — голову брави, прятавшуюся за головой «полковника Исаева». Туда же, не мигая, смотрели из-под козырька фуражки серые глаза гауптштурмфюрера. Офицер доставал из кобуры пистолет. Еще один «Вальтер». Только с полной обоймой.
— Он умрет вместе со мной, — предупредил брави. — Он умрет, если вы выстрелите в кого-нибудь из присутствующих здесь. Он умрет, если вы попытаетесь выйти отсюда. Кладите оружие.
— Фойер! — одними губами приказал гауптштурмфюрер.
Но и в этот раз его опередили. Сыма Цзян оказался не только прекрасным бойцом у-шуистом, но и отменным копьеметателем. Китаец возник над перилами второго этажа лишь на долю секунды. А в следующее мгновение наконечник короткого венецианского копья засел в груди эсэсовца со «шмайсером».
Короткий вскрик… Падая, автоматчик задрал ствол «МП-40». Полоснул очередью поверху — осознанно ли, рефлекторно… Прошил потолочные балки.
На втором этаже опять завизжали девицы. Вот под этот закладывающий уши звук и развивались дальнейшие события. Стремительно развивались.
Хранитель Гроба, пронзенный копьем, еще не коснулся земли.
А нож Джеймса больше не упирался в горло Бурцеву. Смертоносный кольтэлло летел…
Навстречу арбалетным болтам, пущенным тевтонскими кнехтами.
А гауптштурмфюрер уже вырвал «Вальтер» из кобуры.
А Дмитрий со Збыславом опрокидывали стол Джотто ди Бондоне — массивный, расписанный углем, деревянный щит.
Джузеппе валился под прикрытие этой громадной павезы.[71]
Гаврила бросал туда же Дездемону.
Джотто шарил вокруг стола, бранясь и спасая затаптываемые наброски.
Стол рухнул. Короткие толстые стрелы ударили в изрисованные доски. Расщепили дерево. Застряли.
Нож брави вошел в горло офицеру цайткоманды.
И гауптштурмфюрер, хрипя, истекая кровью и дико ворочая глазами, что перед ликом смерти перестали быть холодными и мертвыми, совершал посмертный подвиг во славу фюрера и Великой Германии. Офицер СС спешил опустошить обойму, пока еще оставались силы.
«Вальтер» ходил в дрожащих руках ходуном. Глаза эсэсовца — ожившие, горящие, но уже почти ослепшие в преддверии вечного мрака, едва различали сквозь кровавую пелену прямоугольное пятно последней мишени.
Туда — в столешницу с двумя колючками арбалетных болтов и частыми угольными росчерками — некучно легли немецкие пули.
Все восемь штук.
Вошли в доски.
И прошли сквозь них.
Дернулся Джузеппе. И дернулся еще. И еще. И еще раз.
И замер. Подвели купца необъятные габариты, да и к столу он привалился самым первым. Вот и поймал спиной большую часть «Вальтеровской» обоймы. Большую часть, но не все.
Вскрикнул Джотто: по плечу и бедру живописца тоже растекались красные пятна. Ругнулся дядька Адам — и его задело, правда, самую малость — в руку. Царапнуло Бурангула…
И…
Пальба стихла. Обессилевшая рука гауптштурмфюрера выронила разряженный пистолет.
И…
— Дез-де-мо-на?! — диким голосом вскричал Гаврила.
Красавица-брюнетка, так запавшая в душу новгородцу, не отзывалась. Не могла отозваться. Ей тоже досталась пуля. Одна-единственная. Шальная, дурная.
И вот… Маленькая дырка в прелестном лобике. И кровавый кратер вместо затылка. А позади — забрызганная стена с рисунками Джотто ди Бондоне. На черной угольной росписи появилась новая краска. Страшный, жуткий сюр!
Под перепачканными красным набросками Джотто ди Бондоне мертвая Дездемона лежала подле мертвого мужа. Смерть примирила и успокоила обоих.
— Убью-у-у!
Гаврила выскочил из-за стола-укрытия.
Вновь в руках новгородского сотника была тяжелая дубовая лавка. И не дай Бог попасться под нее сейчас!
Бурцев едва поспевал за ревущим Алексичем. Остальные бежали следом.
А кнехты-арбалетчики судорожно натягивали тугие тетивы самострелов по новой. А на помощь немцам в дверь таверны лезли два рыцарских оруженосца с мечами и маленькими круглыми щитами. А на улице кто-то кричал.
И тревожно, непрерывно сигналил «Цундапп».
Рыцарь братства Святой Марии шел навстречу Гавриле Алексичу. Щит с черным тевтонским крестом выставлен вперед. Булава поднята над головой. Такая булава сразит любого, кто посмеет приблизиться на расстояние удара.
Но Гаврила ударил первым — еще издали ударил. Тяжеленная лавка в его руках была длинее. Лавка с грохотом обрушилась на щит и шлем рыцаря. Переломилась. И опрокинула, сшибла крестоносца с ног.
Мгновение — и Алексич уже держит оружие поверженного врага. Еще мгновение — и немецкая булава опускается на рогатый топхельм, круша и тевтонский металл, и тевтонский череп. Следующий удар вмял в теменную кость гауптштурмфюрера эсэсовскую фуражку. Это, впрочем, было лишнее. Убийца Дездемоны к тому времени лежал неподвижно. Нож в горле, да лужа крови вокруг… А новгородский сотник в слепой ярости снова и снова поднимал и опускал трофейную палицу, превращая эсэсовский мундир в кровавое месиво. Гаврила не желал сейчас замечать ни оруженосцев, размахивающих мечами, ни кнехтов-арбалетчиков, что уже тянули стрелы из набедренных колчанов.
