Раза три лакеи и полицейские пытались восставать против бесцеремонности, с какой кучер графа забрызгивал их грязью, даже не предупреждая обычным криком, но тот так посмотрел на недовольных, что они сочли за лучшее покориться. Впрочем, в этой давке вообще не считались с толчками или попавшими в лицо комками грязи: каждый хлопотал только за свое место. Оставалось минут сорок до начала спектакля, назначенного на два часа, а актеры были очень аккуратны; полиция разрешила пускать публику в час, чтобы к четырем все закончилось.
В коридоре, в маленькой дощатой будочке, директор труппы с Александром Арди, уже одетым тенью Аристовула, продавали билеты.
Невозможно передать, какой смех и веселье возбуждало в толпившихся у кассы зрителях это страшное привидение.
Граф дю Люк, бросив мимоходом пистоль на бюро директора, скрылся с приятелем в темных изгибах узкого коридора, который вел к самой сцене.
В 1600 году труппа из провинции приехала в Париж и остановилась на улице Потери-Дезарси, в Серебряном отеле, выхлопотав себе разрешение играть на парижской сцене, несмотря на энергичное сопротивление труппы Троицы, которой принадлежал Бургундский отель. Эта труппа, в силу грамот Генриха II и Карла IX, пользовалась правом одной давать спектакли в Париже. В начале царствования Людовика XIII новая труппа, поселившаяся в Серебряном отеле, устроила свой театр, прозванный Театром Марэ.
Незатейливо было в то время устройство театра. В одном конце зала находилась эстрада высотой в рост человека - это была сцена; перемена декораций совершалась только с помощью занавеса в глубине сцены; по бокам свешивались плохонькие кулисы.
Галерея, шедшая по сторонам, разделялась на ложи; прямо на актеров могли смотреть только те зрители, которые имели места напротив самой сцены, в противоположном конце театра.
Партер, то есть все пространство под ложами, кишел народом; там все стояли, и давка была страшная.
Самыми лучшими местами, где обыкновенно сидели придворные и знать, считались скамейки на самой сцене, по обеим ее сторонам вдоль кулис; понятно, как это лишало пьесу всякой сценичности и как стесняло актеров! Но публика в то время была не столь требовательна, как теперь. И цены за места устанавливались просто грошовые.
В тот день, о котором мы говорим, театр был особенно полон, пришлось отказать в билетах более чем двумстам зрителям.
В ложах сияли мундиры вельмож и бриллианты дам, разодетых в шелка и кружева. В партере громко и бесцеремонно кричали, смеялись, обменивались шутками с сидевшими в ложах и шумно требовали скорее начать пьесу.
Граф дю Люк и капитан сидели на самой сцене, с краю, следовательно, очень близко к зрителям, занимавшим ложи и партер.
Капитан тихо разговаривал с графом, который, прислонясь спиной к кулисе, постоянно закрывал глаза, несмотря па отчаянные усилия держать их открытыми, и, по-видимому, скорее расположен был спать, чем слушать.
- Corbieux! Да проснитесь, граф! - сказал капитан.- Если вы дадите себе волю, то свалитесь в партер или провалитесь за кулису.
- Хорошо, хорошо, не беспокойтесь,- отвечал, не открывая глаз, Оливье,- если я и засну, то проснусь, когда понадобится.
- Что понадобится?… Право, уйдемте лучше, граф!
- Оставьте меня в покое, капитан!- сердито отозвался тот.- Я не уйду!… Я пришел сюда и буду тут сидеть; я хочу ее видеть.
- Да кого? - нетерпеливо вскричал капитан.
- Ее, тысячу чертей! Ведь вы хорошо знаете!
- Ее?
- Ну да! Даму в пунцовой маске.
- Даму в пунцовой маске? - повторил совершенно сбитый с толку капитан.
- Pardieu! Я только для того и пришел сюда.
Авантюрист пожал плечами.
- Corbieux! - воскликнул он.- Вот замечательная выдумка!
- Отчего замечательная? - проворчал граф, приподнимая отяжелевшие веки.- Вы, кажется, думаете, что я сошел с ума.
- Нисколько, pardieu, я просто думаю, что вы пьяны.
- Пьян! - презрительно повторил Оливье.- Оттого, что я выпил какие-нибудь три-четыре бутылки!
- Три-четыре бутылки!… Ну да хватит об этом!… Хотя, признаюсь, я не ожидал того, что вы мне говорите.
- Но почему, любезный друг?
- Да как же вы хотите узнать даму в пунцовой маске, когда ни разу не видели ее без маски?
- А, да! Это правда!
Граф помолчал с минуту.
- На кой же черт я здесь в таком случае? - прибавил он потом.
- Я вас уже полчаса об этом спрашиваю.
- Я, верно, не расслышал, мой друг; не сердитесь; вы ведь знаете, мне нужно немножко оживиться, опьянеть,- сказал он с удивленной улыбкой.
- Так уйдемте! Здесь вовсе не весело.
- Уйти?… Ну уж нет, приятель! Как знать, может быть, нас скоро ожидает здесь премного удовольствия.
- Как хотите,- покорно отвечал капитан.
- Впрочем, и поздно уже: видите, сейчас начнется.
- Ну, на все воля Божья! - прошептал капитан.
Действительно, пока они переговаривались, в зале все стихло, и пьеса началась.
