— Нет. Роман.
— Когда же вы спали?
— Я мало спал. Иногда по двое-трое суток не спал совсем. Но поверьте, доктор, чувствовал я себя хорошо. И спать совершенно не хотелось. Утром искупаюсь, позавтракаю — и снова за работу.
— Неужели вы, Аркадий Петрович, не понимали, что даже самый могучий организм нуждается в отдыхе?
— Понимал, но не мог остановиться. Было ощущение, что жизнь уходит, в любую минуту могут убить, а я еще ничего не сделал.
— Но ведь вам всего лишь восемнадцать, — рассмеялся доктор. — Это мне пятьдесят пять. Я могу сказать: я многого не успел. А у вас целая жизнь.
— Наверное, я по-другому ощущаю движение времени, доктор. Для меня оно идет быстрее. Я служу с четырнадцати лет. В августе 1919-го, когда я закончил Киевские командные курсы, нас было сто восемьдесят человек. А через две недели осталось восемнадцать. Как сложилась судьба этих восемнадцати, я не знаю. Вполне вероятно, что в живых я остался один. А ведь я прошел еще пять фронтов. Мне везло: я был всего два раза ранен и дважды контужен. Но я понимал, что везение должно когда-то кончиться. Я читал: люди играют в рулетку. Им, случается, раз за разом выпадает выигрыш, а потом неудача. И они все спускают до копейки... Вот почему я себя не жалел. Я не надеялся, что долго проживу.
— А чувство тревоги появлялось у вас часто? — полубезразличным тоном спросил Мойсей Абрамович.
— Я не боялся смерти. И сейчас не боюсь, — ответил Голиков. — Просто я опасался, что она придет слишком рано.
— Спасибо за откровенность. Мой учитель говорил, что лечить нужно не листья, а корни. А истоки вашего заболевания мне по-прежнему не ясны. Как бы вы отнеслись к сеансу гипноза?
— Иронически. К нам в Арзамас приезжал один гипнотизер. Люди, которых он приглашал на сцену, по его команде нюхали несуществующие цветочки и сидя засыпали. А потом обнаружилось, что он аферист, а «добровольцы» подкуплены.
— Если вы не возражаете, я сам проведу сеанс. Голиков покраснел.
* * *
ИЗ РАССКАЗА «ПЕРВАЯ СМЕРТЬ»
«Однажды, когда в «мертвый час» в нижнем этаже остановили свой бег бесчисленные машины, когда перестали шуметь потоки воды, смешанной с электричеством, и потухли фиолетовые лампочки кабинета светолечения, и спустилась тишина, нарушаемая только легким стуком переставляемых шахматных фигур, в комнату вошла сестра и сказала: «Голиков, к доктору, на гипноз»...
...— Это нужно, — сказал доктор. — Сядьте, расслабьте мускулы, распустите мысли и старайтесь не думать ни о чем.
Мне было приказано сесть, я сел. Было приказано лечь, я лег. И доктор монотонным, ровным голосом рассказывал мне о том, что я хочу спать и что у меня тяжелеют веки, что я засыпаю, что я уже сплю...
Но это была явная ложь, ибо в этот момент спать мне вовсе не хотелось...
И мне стало неудобно. Думаю: старается человек, а я все ничего. Спрятав усмешку в края губ, я решил быть серьезным. Но в ту же минуту кто-то положил мне тяжелые мохнатые лапы на виски, стало темно, и, вздрогнув, рывком я открыл глаза.
Доктор улыбался. Напротив, за столом, сидел откуда-то взявшийся ассистент и что-то дописывал.
— Как вы себя чувствуете? Вы выглядите хорошо, несмотря на то, что вы проспали всего пятьдесят четыре минуты.
Я не знал, проспал ли я четыре или пятьдесят четыре минуты, но я знал, что относительно моего вида доктор говорит неправду, ибо лицо у меня было холодное и, вероятно, бледное.
— Доктор, — сказал я, показывая головой на ассистента, — что он записал?
— Потом, — колеблясь, ответил доктор.
Но я был настойчив. Тогда он взял меня за руку и спросил:
— Может быть, вы помните историю с мадьярами?
Точно от гула орудийного взрыва, дрогнул под ногами гладкий, протертый сулемою пол. Я сел на стул и, жадно глотая воду из протянутого мне стакана, сказал, улыбаясь:
— Еще бы не помнить...»
* * *
Это был, казалось, полузабытый случай. Летом 1919-го Голикова послали с передовой в тыл. По дороге его нагнали два всадника в незнакомой форме и приставили винтовку к затылку. «Все... Кончено», — успел подумать он. Внезапно один из всадников крикнул: «Наш!» И они ускакали.
Эти двое были из красной мадьярской бригады.
* * *
— Как странно, — сказал доктор, — сейчас, вероятно, вы этого не помните. А у нас записано: «...и у одного из них с правой стороны не хватало на груди медной пуговицы...»
— Да, я этого не помню.
— Это у вас в подсознании, и навсегда, — был ответ доктора. — С этого потрясения началась ваша болезнь.
Как-то днем, когда Аркадий Петрович находился в палате, вошел рослый военный. В лице его были значительность и замкнутость.
— Вы — Голиков? — спросил он. — Я — Коновалов, начальник особого отделения губернского ГПУ. На вас заведено уголовное дело. Я хотел бы снять с вас допрос.
Аркадий Петрович знал: главный врач дважды отказывал сотрудникам ГПУ в разрешении на беседу с ним, Голиковым, ссылаясь на то, что больной слаб и к такому разговору не готов.
