— Защитнику живота нашего, пастырю детей наших Аркадию Петровичу доброго здравия и многая лета... многая лета...
Этот внезапный заздравный молебен уже невозможно было вынести. Голиков поднял руку, прощаясь со всеми. В тачанку торопливо сел со своим саквояжем доктор. Повозка тронулась. Хор смолк. И тут раздался крик:
— Голик, возьми меня с собой!
К тачанке подбежал Гаврюшка. Он вскочил на подножку и очутился лицом к лицу с Аркадием Петровичем. Гаврюшка был в старой своей рубашке и старых штанах, а в руке он держал небольшой узелок, из которого торчала золоченая, слоновой кости рукоятка кортика. Из глаз Гаврюшки текли слезы.
— Я не могу тебя взять, — подавляя жалость к мальчику, ответил Аркадий Петрович. — Я же еду лечиться. Когда поправлюсь, я тебе напишу.
Он притянул Гаврюшку к себе, поцеловал его и легонько оттолкнул. Мальчик соскочил с подножки.
— Поехали, быстрей, — попросил Голиков бойца на облучке.
За селом Голикова ждал эскорт — полтора десятка кавалеристов, которые должны были сопровождать командира до самого Ужура. И Аграфена верхом на лошади. Заметив тачанку, она спрыгнула с коня. Голиков велел остановиться.
Аграфена подошла к нему, обхватила лицо руками, расцеловала:
— Будь здоров, сынок. Подлечишься — приежай. Я тебя выхожу.
Голиков не смог ничего ответить. Тачанка дернулась и понеслась уже без остановки. За ней взял рысью с места конвой.
Не удалось попрощаться только с Анфисой, которая почти не выходила из дома. А Голиков к ней пойти не смог.
Госпиталя в Ужуре не было. Селить Голикова на частной квартире командование в целях безопасности не захотело. И Аркадия Петровича поместили в его бывшем кабинете при штабе. Там уже стоял топчан, застеленный свежим бельем.
Вечером, когда Голиков помылся в бане и пообедал, его пригласил к себе командир 6-го Сибирского сводного отряда Кажурин.
После вопросов о самочувствии, о здоровье Кажурин сказал:
— Если можешь, объясни мне, что такое Соловьев.
— Вы, наверное, будете смеяться, как Заруднев, — ответил Голиков. — Но этот человек обладает особым даром воздействия на людей. Наверное, в нем есть что-то от шамана. Или потому, что он прожил всю жизнь в Хакасии. Или потому, что его жена — хакаска... Я ведь помню все, что натворили Соловьев и его банда. Но когда я в лесу окружил его лагерь и, даже не видя его, только услышал его голос, во мне что-то встрепенулось, какая-то радость, какая-то гордость: «Я говорю с самим Соловьевым...»
— А как тебе кажется, Заруднев без тебя справится, доведет до конца?
— Если научится отвечать хитростью на хитрость. Если поймет: дело не в количестве сабель. Тут совсем другая война.
— Жаль, что с тобой все так нелепо вышло. И заболел, и вообще. Нам про Соловьева подобное и в голову не приходило.
И тогда Голиков спросил о том, о чем хотел спросить с самой первой минуты:
— А меня отстранили насовсем?
— Я этого еще не знаю. Ситуация вокруг тебя сложилась непростая. Поступило много жалоб. Некоторые из них очень похожи и написаны чуть ли не одной рукой. Красноярск настаивает — нужно разобраться. Одно могу сказать: работу мы тебе всегда подберем. Главное сейчас — выздороветь. Тем более доктор говорит: ты уже тогда, во время штурма, был болен. Это нам всем повезло, что приступ не случился с тобой на горе.
В Красноярском госпитале, в отделении неврологии, Аркадия Петровича поместили в четырехместную палату. Двое больных были спокойны, они шли на поправку. А третий, невысокий чернявый парень, все время трудолюбиво жужжал, воспроизводя звук высоко летящего самолета. Это был потерпевший катастрофу летчик. Утром Голикова пригласил к себе заведующий отделением. Ему было лет пятьдесят. Лысеющая голова его с широким лбом была с изрядной сединой. Отливала сединой и рыжеватая борода, но обветренное, без морщин лицо оставалось молодым.
— Здравствуйте, Аркадий Петрович. Я ваш лечащий врач. Зовут меня Мойсей Абрамович.
— Доброе утро, доктор.
— Я внимательно ознакомился с вашей историей болезни и все же не понял, что с вами произошло.
— Я полагаю — переутомление.
— Неврастения, упадок сил такой картины не дают. От переутомления люди не теряют внезапно сознания. В вашем роду никто нервными заболеваниями не страдал?
— Никто.
— А в детстве вас не пугали? Вы, скажем, не заикались?
— Я не был в детстве пугливым.
— А на войне? У вас не появлялось чувство беспомощности?
— Появлялось. Много раз. Но я всегда находил выход. Иначе бы нам не довелось познакомиться.
По озабоченному лицу доктора было видно, что он разочарован ответами, а Голиков не собирался ему помогать. Он догадывался, что болен тяжело, но надеялся, что еще выплывет, и рассчитывал прежде всего на себя.
— Хорошо, расскажите, что предшествовало болезни.
— Вы хотите сказать — падению с лошади? Было очень много работы.
— О работе вашей наслышаны. От Соловьева лихорадило весь край. Теперь, слава богу, стало потише.
— Кроме работы, был еще театр.
— Вы ездили на спектакли? Куда же?
— Нет, я спектакль ставил. А когда возвращался поздно ночью с репетиции, то садился за стол и писал.
— Стихи?
