На третий раз Коновалов просто явился без разрешения (иначе бы врачи предупредили). По счастью, в этот день Голиков впервые чувствовал себя лучше: перед глазами ничего не плыло и не было давящей тоски.
— Я готов ответить на ваши вопросы.
Коновалов вынул из сумки бумагу, ручку с пером, пузырек чернил.
— Сколько вам лет?
— Двадцать[8]. Сын сельского учителя. Образование — пять классов. Профессия военная.
— Имущественное состояние?
— Никакого.
— Партийность?
— Член РКП(б) с 23 августа 1918 года. Одновременно состою в комсомоле. Не судился, но был под следствием за оперативную работу: за самовольное наступление на деревню Хамуреевку под Кубанью.
— Вас обвиняют в том, что вы отбирали у населения скот.
— Не отрицаю, что мною у некоторых граждан скот действительно был взят, но с их согласия, под расписку и при условии, что скот будет оплачен. Так, мною было взято у девяти крестьян по овце. За три хозяевам было уплачено на месте. Остальные шестеро крестьян не явились в село Форпост, где они должны были получить муку. Кстати, овцы брались с разрешения председателя сельсовета Сулекова. Он же подсказал, кто из жителей улуса может мне продать лишних овец.
Было мною также конфисковано пятнадцать коров, которые принадлежали Абдорину. Он находился в банде. Из этих пятнадцати коров восемь подлежали распределению, согласно инструкции от 20 сентября 1921 года, между беднейшим населением. Семь остальных по доверенности сельсовета переданы Чебаковскому отделению Губсоюза в обмен на мануфактуру, которая была необходима мне для оплаты секретных агентов.
Обо всем этом я доложил инспектору для поручений Брюзгину из штаба ЧОНа 5-й армии, который мне никаких порицаний не делал. Кстати, мануфактура не была израсходована, поскольку секретные агенты, посланные в банду, не вернулись. Все сто аршин сданы мною под расписку.
— Вы также обвиняетесь в расстрелах без суда и следствия.
— Да, суда не было. Но следствие я вел. Только оно не фиксировалось. Некому было вести протоколы. Я даже сообщил командующему губЧОНа Какоулину, что не имею возможности посылать ему регулярные сводки, потому что Ужур забрал у меня единственного грамотного писаря.
— Сколько человек было вами в последнее время арестовано?
— Восемь.
— Какова их судьба?
— Один, хотя у него было найдено два ящика с винтовочными патронами, по просьбе председателя волисполкома был мною отпущен. Двое убиты при побегах. Трое расстреляны по моему приказанию как уличенные и сознавшиеся в преступлениях. Подлежали расстрелу, но бежали еще два человека.
— На каком основании были произведены аресты?
— Прежде всего, по агентурным данным и показаниям бандитов, но эти данные не фиксировались.
— Признаете ли вы себя виновным?
— Безусловно. Я признаю себя виновным в несоблюдении законной формальности следствия... Но все, что требовалось для укрепления соввласти и искоренения бандитизма, мною делалось.
* * *
* * *
— Доктор, я пригласил вас посоветоваться.
— Слушаю, товарищ командующий.
— В деле, которое заведено на Голикова, мне лично не ясна одна подробность. Выдавая удостоверения своим разведчикам, он надрезал руку — вот здесь сказано: «выше кисти» — и ставил печать кровью. Как вы можете это объяснить?
— Мне Голиков такого не рассказывал... Могу только предположить: либо он пытался вызвать отвлекающую боль, чтобы заглушить какие-то тяжелые переживания, либо у него понижена чувствительность кожных покровов. Одно скажу: Голиков серьезно болен. Война — занятие не для детей, товарищ командующий.
***
В день выписки Мойсей Абрамович пригласил Голикова к себе в кабинет на чашку чая.
— Я, кажется, разобрался в корнях вашей болезни, Аркадий Петрович, — сказал Мойсей Абрамович, пододвигая к Голикову глиняный горшочек с медом и тарелку с нарезанным хлебом.
У Голикова мгновенно пересохло во рту.
