— Во время встречи с мадьярами вы пережили большое нервное потрясение. А когда вас ранило в ногу и сбросило с лошади, вы получили сильную контузию спинного и головного мозга. Контузия была опасней ранения, но ваше могучее здоровье позволило вам с ней справиться. Вы бы могли прожить беззаботно двадцать и тридцать лет, если бы немного поберегли себя. Но сначала вы круглые сутки были на ногах, потому что вам не давал покоя Соловьев, а затем перестали спать, потому что началась болезнь.
— Значит, то, что я ставил спектакль и писал, — это болезнь?
— Это как раз шло от вашей молодости и ощущения своих больших способностей. А вот то, что вы по нескольку суток не спали и при этом не уставали, шло от начавшейся болезни. Для такого состояния существует специальный термин — «усталость, не ищущая покоя»... Давайте, я налью вам еще чаю.
Голиков протянул чашку с блюдцем.
— Наш организм мудро устроен, — продолжал Мойсей Абрамович. — Половину своих сил он хранит про запас — на случай болезни или тяжелых обстоятельств. Скажем, человек попал на войну или заблудился в тайге. Вы израсходовали этот запас. Но если бы вы при своем образе жизни — служба, любительский театр, занятия литературой — хоть раз в неделю отсыпались, ваша нервная система скомпенсировалась бы. Но вы продолжали безостановочно тратить свой резерв, полагая, что он беспределен, пока от полного упадка сил не потеряли сознание. И поскольку вы человек мыслящий, наделенный сильной волей, я хочу вам сказать: ванны и микстуры — это хорошо. Но прежде всего вы должны помочь себе сами.
«Если врач говорит больному: помоги себе сам, — значит, медицина свои возможности исчерпала», — догадался Голиков.
При мысли, что в свои восемнадцать лет он заболел навсегда, стол, за которым он сидел, красный медный самовар на тумбочке, доктор, обнимавший большую, чуть ли не литровую кружку, вздрогнули и поплыли перед глазами. С этого иногда начинался приступ. Но Голиков с такой силой вцепился в край стола, что почувствовал в пальцах острейшую боль. Все предметы вернулись на свои места.
— Что же вы мне посоветуете? — спросил Голиков, убедясь, что перед глазами больше ничего не плывет.
— Вам нужен покой: деревня, крестьянская работа, парное молоко по утрам. И я надеюсь, что природа возьмет свое.
— Спасибо, доктор, но я пока еще военный человек.
Из госпиталя Голиков переехал в общежитие комсостава. Ему отвели маленькую комнату. Он ежедневно нашагивал по ней многие километры в ожидании, пока его вызовут или за ним придут.
Пока он болел, попал в беду один из его командиров, Овчинников. Поехал на свадьбу, сильно напился, кого-то ударил. Возник большой скандал. Поскольку Овчинников своим поведением опозорил звание командира Красной Армии и звание партийца, то приговор был такой: десять лет.
По счастью, в Москве Ревтрибунал Республики принял во внимание, что Овчинников за храбрость и боевые заслуги был представлен к ордену Красного Знамени. Награждение, естественно, состояться уже не могло, но срок Овчинникову сократили.
А чем обернется для Голикова его история, никто сказать не мог.
Наконец рано утром в дверь постучали. К Голикову уже давно никто не заходил. Стук мог означать одно: за ним пришли. Аркадий Петрович давно успел одеться и умыться. Вещи у него были сложены в чемодан. После того как Овчинникову за драку на свадьбе дали сразу десять лет, Голиков для себя ничего хорошего не ждал.
Подошел, щелкнул ключом, открыл дверь. Посыльный из штаба — с сумкой, наганом и саблей — протянул пакет:
— Распишитесь.
«Значит, это еще не арест».
В конверте было приказание явиться на следующий день в штаб ЧОНа на общее собрание комсостава. Повестка: разбор персонального дела бывшего начальника 2-го боевого района А. П. Голикова.
«Общее собрание — не суд, но разбор, — скорей всего, завершится требованием разжаловать и отдать под трибунал», — понял Голиков.
Он пришел за четверть часа. Был переполненный зал. Возле стола президиума Голиков увидел командующего войсками ЧОНа губернии, его начальника штаба, командира 6-го Сводного отряда. На приветствие ему ответили, но никто не подал руки. Никто не подошел сказать хоть одно ободряющее слово.
Командование заняло места за столом с красной скатертью. Голикову показали на свободный стул в первом ряду. Пространное сообщение сделал комбат Виттенберг. По заданию штаба ЧОНа он выезжал во 2-й боевой район для проверки фактов. Закончил он свое выступление так:
— Я требую для Голикова суда и высшей меры наказания*.
Присутствующие замерли. А Голикову показалось, что остановилось сердце. Потом оно слабо трепыхнулось и замерло снова. Да, он готовил себя и к такому повороту событий. И все же слова Виттенберга прозвучали как выстрел возле уха. На войне никогда не угадаешь, откуда в тебя влепится пуля.
