«Выходит, арестуют меня здесь, — стремительно проносилось в мозгу Голикова. — Для чего же разбирательство? — Он почувствовал злость и обиду. — Хорошо, что не взял с собой пистолет. А то бы мог наделать глупостей. Я их и без того уже наделал немало. Жалко, не успел написать матери и отцу. Хотя проститься время еще будет. Быть может, папа даже успеет приехать. А как все воспримет мама с ее туберкулезом? Когда я еще только начал ходить в клуб большевиков в Арзамасе, она говорила: «Аркаша, не сломай себе голову!»*
Если бы я ее тогда послушал, жил бы сейчас дома, закончил бы нынче восьмой класс... И ни тебе Соловьева, ни обмороков на мостовой, ни трибунала.
Ладно, пусть, не жалко, — сказал он себе. — Я ж за светлое царство... чтоб жили другие... Нет, жалко, — возразил он себе. — Если б в бою, как Яшка Оксюз. А так, чтобы тот же Виттенберг скомандовал: «Пли!» — жалко. Но все равно. Пусть. Просить я у них ничего не буду».
— Товарищ Виттенберг, — прервал тягостную тишину в зале командующий, — здесь не суд, а вы не прокурор. Благодарю за сведения. Вы можете сесть.
«Значит, Виттенберг вынес мне смертный приговор сам? Его никто не уполномочивал?!»
— Товарищ Голиков, вы не слышите? — донесся будто издалека голос командующего. — Пройдите, пожалуйста, к трибуне.
— Извините. — С трудом возвращаясь к действительности, к тому, что происходило в этом зале, Аркадий Петрович встал и занял место, которое освободил Виттенберг.
— Скажите, — продолжал командующий, — почему на вас одновременно поступило столько заявлений?
— Не могу сказать, товарищ Какоулин.
— А может быть, — вступил в разговор начальник штаба, — отрицательных фактов было гораздо больше, чем имеется в вашем деле?
— А разве товарищ Коновалов из ГПУ и теперь товарищ Виттенберг установили добавочные факты помимо тех, которые я сам перечислил в своих показаниях? — спросил Голиков. — Тогда я готов их внимательно выслушать...
— Голиков, не будьте заносчивы, — оборвал его Какоулин. Казалось, он хотел добавить: «Иначе для вас все плохо кончится».
— Прошу простить.
— В своих показаниях вы говорили и писали, что два агента Соловьева были убиты при попытке к бегству. Это подтвердили и свидетели. Но почему трех других вы велели расстрелять? Почему вы не прислали их в Ужур, чтобы судьбу этих людей решил суд?
— Не с кем было посылать.
— Не говорите ерунды, — резко оборвал начальник штаба.
Как и Виттенберг, начальник штаба был настроен против Голикова. И Голиков это понял и решил: самое лучшее — не отвечать на его замечания. Если будет возможно.
— Товарищ командующий, — сказал Голиков, — я писал вам в рапорте, что на десять тысяч квадратных километров у меня всего 126 человек. На соседнем боеучастке в это же время имелось 305 бойцов. Но и этих 126 человек я не мог держать при себе. Они были разделены на несколько мелких гарнизонов. Со мной в Форпосте оставалось от 20 до 40 сабель. Посылать пленных в Ужур с двумя или тремя конвоирами было бессмысленно. Я уже пробовал. В лучшем случае Соловьев пленного отбирал. В худшем — отбирал и убивал конвой. А посылать с каждым пленным хотя бы десять человек я не имел возможности. Мне их негде было взять.
— Обождите, — остановил его командующий, — вы просили у нас подкрепление. И мы вам его дали.
— Да. Верно. Я просил у вас 80 человек. И мне действительно дали... восемь. И в приказе будто в насмешку было сказано: «Для укрепления района Голикова».
— Это правда?! — повернулся командующий к своему начальнику штаба.
— Тогда больше не было... А взять у первого боевого района я считал неэтичным...
— Я принимаю ваш упрек, товарищ Голиков.
— Но мы же давали вам временное подкрепление, когда вы просили, — не унимался начальник штаба.
— Значит, вам было где его взять?! — не выдержал Голиков.
— Товарищ комбат, я вас призываю к порядку! — повысил голос Какоулин.
— Товарищ командующий, плохо с нервами, но я постараюсь... Отвечаю на вопрос. — Он повернулся в сторону начальника штаба. — Если бы я имел в своем распоряжении хотя бы еще двадцать человек, я бы мог отрядить конвой. А чтобы дождаться конвоя из Ужура, мне было негде арестованных держать. Когда были пойманы Порасеков и Костюк, я приставил к ним трех часовых. Но агенты были прекрасно обучены. И они в первую же ночь бежали. Ловить агентов Астанаева, а потом ждать конвой из Ужура на практике означало возвращать противнику его лучших разведчиков.
— Товарищ Голиков, — спросил командующий, — но вы понимали, что выносить приговор бандитам — не ваше дело, как не дело комбата Виттенберга выносить приговор вам?
— Понимал, но поймите и меня. Если я дам уйти разведчику, он завтра же примется снова работать против моего батальона. И что же, ловить его опять и снова дожидаться, пока пришлют из Ужура конвой?
