Мама заведовала в Пржевальске райздравотделом и одновременно была председателем ревкома, налаживала здравоохранение и участвовала в борьбе с басмачами. Там она заболела туберкулезом и теперь жила в Крыму.
Мама была бы счастлива увидеть сына. Но после того, как Голиков два года ей не писал, он не решился к ней ехать, уверив себя, что не хочет волновать ее своими заботами.
На самом деле она каждый день его ждала, но узнать и понять это ему было суждено позже...
...Голикову вспомнилось, что мама советовала в свое время делать записи в дневнике «Товарищ». «Тебе потом самому будет интересно», — сказала она.
А когда он попал домой после первого ранения, мама часто садилась к нему на постель и просила его что-нибудь рассказать. Он отбирал случаи побезобидней, а если удавалось, то и повеселей. Мама слушала, не спуская с него своих серых потрясенных глаз. Иногда они наполнялись слезами, иногда прищуривались, словно мама пыталась угадать, через что же еще прошел ее мальчик, от которого исходил такой знакомый по больнице запах лекарств.
Однажды мама сказала: «Это нужно записывать». Он удивился: «Зачем? Я и так все помню».
...И теперь, сидя в глубоком, с облезающей обивкой кресле гостиницы «Дрезден», Аркадий Петрович как о само собой разумеющемся подумал: «Надо вернуться к рукописи».
У этой рукописи была своя история. Зимой 1922 года Аркадий Петрович приехал в Ужур. Место новое. Друзей и близких не было. А хотелось с кем-то посидеть, подумать, поговорить.
Однажды — просто так, для себя, только чтобы вспомнить, где, в чем успел, а где срывался, — он сел писать записки. Думал: «Выйдет интересно — переделаю в роман». Но первые страницы — про Арзамас — получились вялыми. А главное, понял, что пишет не для себя, что мысленно обращается к будущему читателю, и решил, что глупо делать двойную работу, надо сразу приниматься за книгу.
Роман задумал автобиографический и себя в нем вывел под именем Сергея Горинова, самоуверенного, находчивого, порой до дерзости смелого курсанта. И сразу пришло название — «В дни поражений и побед».
В романе Голиков писал о многом, что ему довелось увидеть и пережить самому. Так, по дороге из Москвы в Киев курсантский эшелон из-за какой-то мелкой поломки остановился в Конотопе. Начальник станции пустил вперед грузовой порожняк, который, едва отъехав от Конотопа, полетел под откос: крушение готовилось курсантскому эшелону.
Поведал Голиков и о том, как его, пятнадцатилетнего слушателя, назначили внезапно командиром курсантского оперативного отряда и послали на ликвидацию атамана Битюга. Этот Битюг занимался главным образом тем, что выводил из строя железнодорожные пути. Его банда растаскивала рельсы и шпалы.
Тогда же, летом девятнадцатого, случилась одна история, о которой Голиков не знал, как рассказать...
Стася была хорошенькой телефонисткой лет семнадцати. Ходила она в коричневом платье гимназистки с кружевным воротничком и такими же манжетами. Кружева всегда сверкали белизной. Пышные рыжеватые волосы Стася стригла коротко, подбирала их возле ушей булавками. Нежное, слегка загорелое лицо ее всегда выглядело оживленно и приветливо.
На Киевских командных курсах работали по вольному найму еще несколько девчонок. Две чернобровые, яркие украинки были явно красивее Стаси, но почему-то в Стасю была влюблена чуть ли не половина слушателей.
Словно ненароком курсанты встречали ее у ворот по утрам, когда она приходила на службу, и оказывались возле проходной в конце дня в надежде проводить Стасю до дома.
Но еще ни одному курсанту не выпадало такой удачи. Стася позволяла ее «немного проводить», если собиралось несколько человек. Но где-то на полпути она останавливалась.
— Мальчики, — говорила она, — возвращайтесь, а то командиры будут сердиться, — махала всем рукой и убегала.
Голикова угораздило влюбиться в Стасю тоже. Пока Стаси не было поблизости, он о ней, случалось, подолгу не вспоминал, но если в столовой за обедом или вечером после отбоя среди товарищей заходил о ней разговор, он чувствовал что-то вроде ревности, хотя не перемолвился с девушкой ни единым словом.
Тайная влюбленность Голикова в Стасю, наверное, сошла бы на нет, если бы комиссар курсов Бокк не устроил в актовом зале бывшего кадетского корпуса бал. Слушатели могли пригласить знакомых девушек.
Друг Аркадия, Яшка Оксюз, пришел с Олей (через неделю они поженились); Левка Демченко не отходил от тоненькой телеграфистки Саши; Федорчук явился с полной, яркой красавицей, которую всем представил как свою двоюродную сестру. А Голикову пригласить было некого.
