Конь действительно был замечательно хорош: желтоватого цвета, со светлым хвостом и гривой, на тонких сильных ногах.
— Хочешь, подарю?.. Тебе — не жалко. Главное, что Соловушка попадет в хорошие руки.
— Я никаких подарков не беру.
Когда Заруднев, Соловьев и Пудвасев приехали в Форпост, в доме председателя сельского Совета их ждал накрытый стол. Посреди комнаты выстроились восемь соловьевцев: Чихачев помчался вперед не зря. Хозяин дома от участия в обеде отказался, считая себя лишним. И он был прав.
Заруднев велел Пудвасеву принести взятое с собой угощение, чтобы не выглядеть бедными родственниками.
И снова полилось вино. Заруднев хотел было пить более слабую араку, но Соловьев ему этого не позволил: наливал в стакан себе и ему из одной трехлитровой бутыли захватывающий дух первач и следил, чтобы Николай Ильич осушал чарку до дна. Но Заруднев, в отличие от Соловьева, налегал на еду: на сало, мясо, на взбитое масло кедрового ореха. И это позволяло ему почти не пьянеть, следить за обстановкой, которая складывалась за столом, и оставаться готовым к неожиданностям.
В первый день никакого разговора не получилось. Соловьев не упился, но в глазах его появилось шалое выражение, а в движениях — раскованность и бесшабашность, было очевидно, что ему сейчас и море по колено. А тут еще в его тостах возникла как бы и прежняя царственность. Затевать с ним разговор в такую минуту значило провалить встречу.
Но одну шальную идею Заруднев поддержал.
— Николай Ильич, а почему ты приехал без солдат? — неожиданно спросил Соловьев.
— Я ж не воевать с тобой ехал! — рассмеялся Заруднев.
— Но прошлый раз ты угощал меня и моих людей. Пошли за своими орлами. Пущай приедут. Пусть будет братание. Пусть навсегда запомнят, что их угощал сам Иван Николаевич Соловьев.
— Спасибо.
Заруднев написал на клочке несколько слов. Пудвасев отнес их в дом к одному из комсомольцев и велел:
— Скачи что есть духу, — и поспешил вернуться в дом.
Оставлять Заруднева одного вместе с Соловьевым ему тоже было тревожно.
Но отряд мог появиться в Форпосте к утру. В лучшем случае. До рассвета Заруднев и Пудвасев оставались в деревне заложниками.
Ночевали чоновские командиры в отдельном доме. Охранял их соловьевец, потом его сменил другой. Заруднев с Пудвасевым спали по очереди: до трех часов — Заруднев, с трех — Пудвасев. Сложность заключалась в том, что нужно было не стоять, а лежать «на посту», потому что часовые каждые полчаса заглядывали в окно, как тюремные надзиратели в камеру, желая знать, что происходит в доме.
Однако ночь прошла спокойно. Утром прискакал взмыленный чоновский отряд. Махальщики заметили его еще издали. Соловьев приказал своим людям сесть на коней. И «белые партизаны» торжественно встретили красный отряд еще за селом.
Началось с того, что Соловьев попросил Заруднева и Пудвасева, чтобы они поехали навстречу своим бойцам и объяснили: готовится братание.
— Все, Николай Ильич, война между нами кончилась. Нынче у нас большой праздник.
«Горно-партизанский отряд» в составе девяти человек стоял вдоль дороги. Гарнизон 2-го боевого района, в количестве двадцати человек, которые выстроились по двое, двинулся в сторону села. Когда между отрядами оставалось метров пятнадцать, Соловьев скомандовал своему войску «Смирна-а!», выехал навстречу, отсалютовал шашкой и отрапортовал:
— Ваше высокородие Николай Ильич Заруднев, белый горно-партизанский отряд для братания с красным отрядом построен. Командир отряда Иван Соловьев.
И Зарудневу пришлось крикнуть:
— Здравствуйте, граждане бойцы «горно-партизанского отряда»!
— Здравия желаем, ваше высокородие! — дружно, слаженно, весело ответили соловьевцы.
И Соловьев вдруг крикнул:
— Храброму командиру Николаю Ильичу — ура!
Одним словом, встреча получилась не только торжественной, но в чем-то даже и трогательной. В село въехали вместе. Народу снова набежало немало. Соловьев и Заруднев гарцевали впереди обоих отрядов. И прежде чем дать команду спешиться, Соловьев произнес короткую речь, обращаясь к жителям Форпоста: мол, наступило долгожданное время, когда вражды больше нет, а все люди становятся братьями.
После этого оба командира приказали своим бойцам сойти с коней. «Белые партизаны» и красноармейцы смешались.
До начала обеда, который на этот раз давал Соловьев, оставался примерно час. Заруднев взял «императора тайги» под руку и повел его задами, чтобы без помехи поговорить.
— Иван Николаевич, когда ты собираешься официально сложить оружие?
— Погуляем еще немного да и сдадим. А как это — официально?..
— Тебе нужно сесть и написать бумагу на имя председателя губисполкома, что ты и твои люди, поняв бесполезность дальнейшей борьбы и получив гарантии от Советской власти, что будет проявлено снисхождение, добровольно отдаете себя в руки правосудия в надежде, что эта добровольность будет учтена... Я сам вас провожу с отрядом до Ужура. Если понадобится, поеду с вами в Красноярск. И обещаю: где бы я ни был, я тебя встречу после тюрьмы.
