«Разрешаю колхознику А. К. (имя и фамилия сокращены. —
Публикация была что бальзам для тех, кто за битвой новенького наблюдал со смешками и злорадством.
Арий стоял горой за натуральность. За естество! Начисто отрицал все, что связано с химией. Не признавал и погоню за рекордными удоями. Стоило только заговорить о перспективах хозяйства, как между председателем агропромышленного объединения Гедертом Паном и Арием вспыхивала вольтова дуга.
— Кому нужны искусственно раздутое зерно и искусственно раздутая картошка?
— Ты не раздувай, а уравновешивай.
— Знаю я твое равновесие — лишь бы в сводках стояла цифра покрупнее. А что треть картошки приходится выбрасывать, хозяйки ругаются, выковыривая из клубней черноту, это тебя не волнует?
— Скажи мне, ты картошку чистым навозом поливаешь?
— Таких дураков нет.
— Точно так же нужно разбавлять и химию.
— Чем?
— Человеческим отношением.
— Яд — это яд. Я верю, люди в конце концов опомнятся, мир обойдется без войн. Но такие, как ты — кто умно рассуждает об урожаях и надоях, — вы-то его и доконаете: зальете, засыпете ядами.
— А ты как в стену уперся: с латвийской бурой четыре тысячи — и точка. Ладно, в перспективе твое хозяйство этот рубеж возьмет. А другие тем временем, глядишь, снова тебя обскочат. Неужели ты думаешь: те, кто сегодня в среднем доят по шесть тысяч и мечтают о семи, дураки?
— А ты подсчитывал, насколько быстрее изнашивается вымя у такой искусственно распертой коровы? Шоры у тебя на глазах, что ли, не видишь: сверхпродуктивный скот не доживает и половины своего века?
— Естественно, что с шеститысячными больше хлопот. Уход должен быть получше. Нельзя с ними шаляй-валяй.
— Если коровы-четырехтысячницы живут нормальный коровий век, а твои рекордистки хорошо если треть его, то где она, эта выгода?
— Мы должны думать о выгоде завтрашнего дня. А ты словно глину месишь, все на одном месте топчешься.
— А ты, значит, движешься вперед — под боком у комплексов-гигантов до сих пор стоят малые фермы, чтобы было откуда пополнить ряды рекордисток! На этих твоих потайных резервных хлевках и держится престиж животноводческих комплексов.
Спор не затихал. Руководство агропромышленного объединения называло Ария не иначе как упрямцем. Всерьез обе стороны схватились на совете объединения, когда решался вопрос о межколхозном летном поле. Специалисты выбрали место для него в «Забе». Арий, как услышал, подскочил:
— Я вообще против сельскохозяйственной авиации в Латвии! Нашим рощицам, речкам, озерам да перелескам распыление с воздуха противопоказано. Кстати, пчелы нам теперь уже совсем не нужны?
Его пытались посадить на место:
— Поля сегодняшней Латвии немыслимы без авиации. Ты закоснел, привык копошиться по старинке, только почву машинами утрамбовываешь. В то время как самолетами все можно быстрее и не в пример эффективнее. Нужно только распылять с умом, аккуратно.
— Ладно, не буду отнимать время, я голосую против.
Пресса отразила спор следующим оригинальным сообщением:
«Арий Ака на все смотрит с узкой точки зрения своего хозяйства. Отрыв от общего дела объединению пользы не приносит. Вместо того чтобы поднимать уровень образования механизаторов, Арий Ака неустанно прививает им мысль, что абсолютно все можно взять с помощью навоза и тщательно возделанной почвы».
Экий злодей.
Как только прошел слух о схватке в верхах, недруги Ария написали жалобу, размножили на копирке и разослали во все мыслимые инстанции:
«Наш председатель зазнался. Других за людей не считает, а сам живет в роскоши. Землю вокруг своего дома и подъезд к нему покрыл деревянным асфальтом. Разве так должен поступать руководитель теперь, когда экономия средств — наша первейшая задача».
В районе собрали комиссию и отправили выяснять, что за диво деревянный асфальт.
Оказалось, тропинки вокруг дома и место колеи на въездной дороге выложены короткими обрубками бревен. Все бревнышки приобретены законным путем.
— Продержатся несколько лет. Только-только начали мы этими чурками покрывать самые неблагополучные наши подъезды. Пусть послужат, пока получим асфальт, пока вымостим дороги камнем.
