Конрад у меня не ахти какой певец или там говорун, но когда после декрета решили по-новому праздники отмечать, не стало веселья. Без рюмочки, без стаканчика песня не рождается, разговоры не завязываются. На вечере механизаторов, к примеру, все сидят будто аршин проглотили. Вдруг мой Конрад в полной тишине спрашивает серьезно: «Чем наши песни плохи? Нужно только заменить неподходящие слова другими». — «Какие слова?» — спрашивают его. «Неправильные. Ну хотя бы в той самой старинной народной «Здесь пивал я, веселился, в этой маленькой корчме». Давайте споем: «Здесь най-най я веселился, в этой маленькой най-най!» Тут все обрадовались и как рванули — вы бы послушали. Все сразу стало на свое место. Шутка помогла. Теперь Конрада приглашают на торжества запевалой.
Илвар у меня светлая, чистая душа. Все время ездит к горе Озолкалн погоду узнавать. Ну прямо метеорологическая станция — предсказывает ясные дни. Никто ведь не знает, что с Озолкална на полдня вперед погоду видно.
Алфонс, когда маленький был, всегда нас с Матисом тащил в тележный сарай, покажи, мол, дрожки, которые бык забодал. Отец мне как-то рассказывал про соседского быка. Сорвался с цепи, забежал к нам во двор и кинулся на отца. Тому некуда деваться. Залез под дрожки и через другой конец — вон. Бык бодает дрожки и катит вперед. Закатил в мочильную яму, где мы лен мочили, и успокоился. Отец все спрашивал соседа: «Когда ты мне за дрожки заплатишь?» Однажды я рассказывала гостям про злоключение отца, а Алфонс, как услышал, сразу потребовал: «Покажи мне дрожки, которые бык забодал!»
В моей молодости мы все пели песню о Латгале «Отчий край мой прекрасный, край озер голубых…», хотя я родилась и выросла в Курземе. С этой песней меня встречали в школах. И я рассказывала детям, как я целилась и стреляла, чтобы такая песня могла быть и чтобы мы могли ее петь.
Но чем дальше я от войны, тем труднее мне стало рассказывать, как я целилась и стреляла. Дети смотрят на меня большими глазами. Удивляются, что я убивала. Теперь я больше не хожу, не хочу рассказывать про войну. Секретарь парторганизации сердится: «Почему не участвуешь в работе по патриотическому воспитанию?»
Разве это не ужасно, что я, мать, должна рассказывать, как я убивала чужих сыновей?
Алфонс еще учится в университете. Илвара я, может быть, обидела. Обещали с Матисом добавить денег на машину. А я написала председателю латвийского Комитета мира Андрису Веяну, чтоб взял всю нашу прошлогоднюю премию. Легче стало на душе. Илвар спрашивает: «Что так много дала?» Говорю: «Чтобы женщинам не надо было брать винтовки и целиться в сыновей, которые родились у других матерей».
В дяде Стрипине дети души не чают. Он умеет привораживать к работе. Бывает, так увлечет их, так заведет, что потом кажется — работа сама спорится. И борозда не длинная, и солнце не жарит, и дождь не страшен.
— Теперь мы должны отобрать плохие кусты. Вы ведь сами знаете. Бывают здоровые, больные и серединка наполовинку. Эти последние труднее всего отличить. Хитрющие, делают вид, что здоровые, а на самом деле притворщики. Клубеньки под ними на вид красавцы. По величине — как раз для посадки. Снаружи любо смотреть, а внутри полны всякой дряни. Вирусов — тьма-тьмущая. С этих полубольных и начинаются все беды.
Когда на картошку напали колорадские жуки, дядя Стрипинь кликнул детей:
— За каждого пойманного жука — копейка! Раздал баночки.
— В каждую баночку — сто жуков.
— Вы разве будете их пересчитывать?
— Зачем? Бросим жребий, кому выпадет, у того и пересчитаем.
Добычу дядя Стрипинь записывал в тетрадь. Как принесет кто баночку, проставит против фамилии галочку.
— Сколько уже у меня галочек?
— А у меня сколько?
— А у меня?
Галочками этими Стрипинь горы сворачивал. Недаром его тетрадки потом в музей попали. Придумал он их в те времена, когда юные помощники в борозде еле шевелились, каждую пятую картофелину каблуками в землю втаптывали. Стрипинь почесал затылок, поразмыслил, завел тетрадочку и стал чертить галочки, сколько кем сделано.
— Молодец! Видишь, у тебя на две галочки больше.
— А ты, неужто не можешь еще одну набрать? Я бы на твоем месте не сдался.
Такой азарт разжигал, что, бывало, силком не затащишь детей на обед. Несут баночки с жуками, визжат, радуются.
С тех пор Рудольфа Пуке прозвали дядя Стрипинь — Галочка.
Дядя Стрипинь говорит и делает все обстоятельно и весело.
Как только ботва вытянется на тридцать сантиметров с хвостиком, Рудольф Пуке берет тетрадь и пишет на ней: «Первый картофельный поход».
— Теперь, когда из листиков выросли листья, — говорит он, — вы сами видите, какие сморщились, а какие свернулись.
И рассыпается ребячья рать по полю сражаться с вирусом и прочей нечистью. А дядя Стрипинь знай чертит галочки.
А когда картошка вся расцветет, он берет тетрадь и пишет: «Второй картофельный поход».
— Теперь, когда все поле в цвету, вы сами видите, где чужой сорт примешался, где черная гниль завелась.
Отцвела картошка, и снова у дяди Стрипиня в руках тетрадка «Третий картофельный поход».
