Но, как бы то ни было, руководствуясь весьма странными мыслями и еще более мутными мотивами, он с отрядом всего пару часов назад успешно пересек Эред Митрин, наконец добравшись до своей цели. И Трандуил пока не знал, чего будет им это стоить.
Быть может, то и к лучшему.
***
Трандуил сипло выдыхает, рукавом вытирая рот. Губа треснула и во рту горечью отдается кровь, солоноватым привкусом оставаясь на языке. Свежая полоса пореза на скуле напоминает о себе приступом тупой боли.
С отчаянной обреченностью он проводит рукой по ремню, лишь морщась: кинжал пропал, о том же, где успел потерять и ножны, Трандуил даже вспоминать не желал. Он на мгновение прикрывает глаза, силясь отдышаться, пусть и знает, что времени на подобное попросту нет.
Страха отчего-то и вовсе нет, и эта мысль ужасает куда больше внезапно оборвавшегося крика за спиной.
Трандуил не боится, хотя и должен бы; нет ни ярости, ни прежнего острого предвкушения, ничего нет. Внутри будто бы враз опустело, а сердце, до безумия громко бьющееся в груди, словно покрылось тонкой, узорчатой корочкой льда. Он пуст, выжат эмоционально до самого конца, без остатка.
В этот миг кажется, будто одно-единственное чувство причинит боль куда большую, чем он мог бы перенести. Большую, чем мир способен нанести.
Вокруг бушует огонь, ядовито-алой змеей стелясь у самых его ног, опаляя запачканную грязью и кровью кожу сапогов. Словно на мгновение забывшись, Трандуил тянет вперед пальцы, зачарованно глядя в синевато-чернильные разводы пламени, не в силах отвести взора.
Одну чудовищно долгую секунду ему кажется, что огонь и не обжигает его, ласково касаясь кожи, оглаживая, но дымка иллюзии слетает так же быстро, как и появляется, оставляя резкую волну боли, прошившую тело тысячею иглами, да тяжелый запах обожженной плоти.
Трандуил не помнит, как давно начался этот бой, не помнит, сколько раз чужие крики звенели в ушах, не помнит, когда собственная теплая кровь впервые испачкала кожу. Но бой ли то вообще? Скорее уж кровавая мясорубка, череда убийств, виною которым был он сам. Убить дракона, право слово, что за чушь…
Он лихорадочно трясет головой, откидывая с лица слипшиеся от пота волосы, и стискивая в пальцах многострадальную рукоятку одного из парных клинков, единственного оставшегося. Меч давно уж был вырван мощным ударом из рук, от щита же остался лишь жалкий осколок, да алеющий порез, пересекающий ладонь.
Вдруг приходит осознание, что он вряд ли и до рассвета доживет. Близость собственной смерти ничуть не пугает, а лишь отдается горьким разочарованием в груди. Трандуил не боялся смерти, — давно уже нет, — тем более, смерти в бою; нет, он боялся умереть вот так. Не попрощавшись с отцом и наговорив напоследок чересчур много того, о чем стоило бы молчать; потянув за собою невинных, еще толком и жизни не вкусивших, мальчишек, по глупой преданности своей за ним последовавших.
Трандуил не обманывал себя, излишне ясно понимая, что они пошли за ним, поверив громким, пылким речам и жарким призывам, и лишь немногие действительно знали, на что идут. Он умел говорить, умел обещать, вдохновлять и еще лучше умел красиво лгать. И далеко не все были способны отыскать средь паутины искусно сплетенной лжи резкий отблеск неприглядной истины.
Трандуил вдыхает полной грудью, тут же заходясь надрывным кашлем. Воздух отчетливо пропах гарью, копотью и тленом. Отрешенно он отмечает, что до сих пор так и не видел самого дракона, встреченного ими скорее волею случая, нежели благодаря поискам и кропотливому расчету.
Трандуил интуитивно прикрывает рукой глаза, на шаг отступая. Никогда прежде дракона, живого, настоящего дракона, ему увидеть не удавалось и то, быть может, было к лучшему. Он смутно знал, как те выглядят, основываясь на обрывках воровато подслушанных разговоров, да паре путаных абзацев, с трудом найденных в старинных книгах.
Этот змей был меньше, намного меньше, чем те, о которых Трандуилу довелось читать, что, впрочем, не мешало ему быть до дрожи огромным. Внутри шевельнулась темная змея страха, поднимая голову.
Дракон был красив, той самой уродливой красой искажения, что Трандуил последнее время видел, пожалуй, куда более часто, чем хотел бы. А еще он был страшен и смертельно опасен. И Трандуил внезапно осознал, что умирать он не готов.
У змея глаза золотые с багряной поволокой, чуть более живые и знающие, чем следовало бы, и эльф просто смотрит, не отрываясь, из последних сил удерживая в отчего-то слабеющих пальцах клинок. Отпускать нельзя ни в коем случае — он не помнит уж почему, но мысль все вертится на задворках разума, не желая исчезать.
Трандуил и не помнит будто, что вокруг происходит, почему он здесь, зачем; не слышит надрывного зова товарища и грохота огня за спиною, лишь только смотрит, смотрит, не в силах отвести взора. Ему страшно, до одури страшно, но так по-правильному, естественно, нормально, как никогда прежде.