С чего начинается Деликатес полностью

«Что случилось у Пасечника? Бабушка умерла, хоронить уехал, наследство получать? Говорил же, что у него нет никого…» — подумал Самый Великий, нажал на панель двери в стене и отправился искать ответы в своём платяном шкафу.

Правитель никогда не бывал в каморке Пасечника. Она походила на монашескую келью с узким оконцем. Жёсткая кровать из сколоченных грубых досок была аккуратно застлана лоскутной холстиной. Маленький сундучок под окном. Грубый табурет у крошечного стола, больше похожего на туалетный столик, на котором, придавленный тремя баночками мёда, лежал жёлтый лист, исписанный ровным почерком.

Самый слышал, как в его кабинет вошли уборщики, гремели там осколками, тёрли стену и переговаривались:

— Лютует хозяин-то. Гляди-ка, всё перебил! Никогда с ним такого не было. Видать, думу тяжкую надумал.

— Не наше дело! Знай себе три да помалкивай, пока языка не лишили!

«Здесь и правда слышно всё, до каждого вздоха» — подумал Правитель и стал читать.

«Однажды мальчуган решил подшутить над мудрецом. Он поймал красивую бабочку, аккуратно зажал её в кулаке и, ощущая её трепетание в своей ладони, подошёл к мудрецу с вопросом:

— Скажи, мудрец, у меня в руке мёртвая или живая бабочка?»

Правитель раздражённо оторвался от свитка. «Зачем он оставил мне эту набившую оскомину притчу, известную даже школьнику?» — подумал он, но заставил себя продолжить чтение.

«Мудрец внимательно посмотрел на мальчика и спокойно сказал:

— Я не могу сейчас отвечать на твои вопросы. Я занят созерцанием. Это важное занятие, которое не стоит прерывать, но с удовольствием выслушаю тебя после вечерней зорьки.

Мальчуган согласился и стал ждать вечерней зари, зажав кулак. Скоро бабочка перестала трепетать. Он раскрыл ладонь и увидел, что она мертва. Мальчишка был настырным и, как солнце село, изловил вечернего мотылька, и снова пришёл к мудрецу с вопросом:

— Скажи, мудрец, у меня в руке мёртвый или живой мотылёк?

Мудрец кивнул ему, показывая готовность дать ответ на вопрос, закрыл глаза и, немного помолчав, промолвил:

— У тебя в руке нет ни бабочки, ни мотылька.

— Как же нет! Вот же он, — закричал обиженный мальчуган и разжал ладонь.

Мотылёк вспорхнул и улетел. Мальчик закричал в гневе:

— Но он был, был! И бабочка была, и мотылёк! Я их ловил, сам, и нёс тебе!

Учитель открыл глаза, улыбнулся и сказал:

— Ничто не приносит человеку так много боли, как вера в то, что всё в его руках».

Правитель перечёл свиток трижды. Сначала сложил его аккуратно и убрал в карман, потом достал и медленно разорвал. Поборол желание швырнуть в стену и эти три банки мёда. Обернулся в поисках места, куда выбросить обрывки. Сидя на табурете, он заметил, что под кроватью у Пасечника ровными рядами стоят баночки с мёдом. И под столом у Пасечника ровными рядами стоят баночки с мёдом. Он подошёл к сундуку, открыл его: сундук тоже был заполнен баночками с мёдом. Правитель словно наелся этого мёда глазами, во рту появился сладкий привкус. «Привкус нищеты», — презрительно подумал он и поспешил в свой огромный, уже пустой, кабинет.

«Упорхнувшая бабочка? Как зло ты надо мной посмеялся за мою к тебе доброту! Никаких больше заумных мудрецов-благотворителей! Нужным чиновникам обязательно платить щедро, с избытком. Так щедро, чтоб были должны, обязаны, не могли позволить себе просто встать и уйти, как этот предатель! Пусть лучше недоумки, чем хитромудрые! Бросил меня в болезни! Что ж, посмотрим, любитель сладкого, кто ты: бабочка или мотылёк?» — подумал Самый Великий, звякнул новым колокольчиком и рявкнул в открывающиеся двери:

— Пасеку сжечь! Сегодня же!

— Будет исполнено! — ответили ему, и двери затворились.

Ночную грозу Баба не слышала, но, проснувшись утром, сразу поняла: дождь пролился. Воздух в её пещере стал прохладным и пах дождевыми червями. Рассвет красными лучами пробрался в её маленькое оконце. Рано ещё… Вылезать из-под покрывала не хотелось, но раз уж взялась быть «Бабой милосердия», то нечего ныть. У неё неплохо получалось: большинство драконов шли на поправку и их выписывали в обычные палаты-пещеры. Молодые интерны, которых было уже четверо, совсем оправились от ящура и работали в полную сиу. На удивление быстро отмаялся ящуром юрист, который в горячке распухшим языком умолял Бабу простить его прошлые выходки по отношению к ней, в бреду просил его не бросать, а как пришёл в себя, так сразу принялся зазнаваться и спорить головами друг с другом и с персоналом. За суетность был он выписан из бокса раньше времени и долечивал раны, выползая «загорать» на площадку перед пещерой самостоятельно: там его «прения» никому не мешали.