С чего начинается Деликатес полностью

— Мне сказали, что в кабинете у тебя крепкий винный дух стоит. Это с чего бы? — спросил его Правитель.

Чего угодно ждал Большой человек, к сотне вопросов был готов, а к этому — нет. Выпалил первое, что на ум пришло:

— Я так от гари спасаюсь. Лучшее средство! Можно окна открытыми держать — любую иную вонь перебивает. Ноу-хау, так сказать. Вот даже запатентовать думал, да торфяники уже почти потушены. Скоро все окна откроем и по-старому заживём!

«Врёт как сивый мерин. Если в этом врёт, то во всём врёт. Выходит, правду говорят, что на моё место, подлец, метит!» — подумал Самый и продолжил:

— Это как мы по старому-то так быстро заживём? Говорят, очереди за хлебом стоят. Народ негодует, есть просит. Как бы нам с такими делами совсем «по-новому» не зажить! Того гляди, взбунтуется народ с голодухи. Или нет?

Сказал Правитель, а сам смотрит внимательно, как у Большого человека глазки туда-сюда бегают.

— Ну а что ж бунтовать, отчего ж хорошо не зажить? Всё вернулось — всё можно. Наголодались, пока сидели взаперти, хлеба захотели. Наедятся — спадут очереди, утихнет дурь. Это временно! — отвечает Большой.

— То есть, если слышу я правильно, у тебя всё под контролем?

— Несомненно! — подтвердил Большой человек.

— И ответишь потом, если что-то пойдёт не так?

— Непременно! — сказал и от страху рыщет глазками своими свинячьими по кабинету, лишь бы в глаза Правителю не глядеть.

«Местечко себе приглядывает. Перестановку уже делает, вражина! Точно на место моё метит!» — думает Правитель.

— Ничего мне больше сказать не хочешь?

— Да нет. Зачем Вас нашими мелочными заботами отвлекать? — говорит Большой человек, а сам думает: «Точно он всё знает: и про Бабу живую, и про взятки, и про полюбовниц моих».

— Ну хорошо, иди, — сказал Самый Великий, а сам думает: «Пора приказ об аресте готовить. Знать бы только, кто на моей стороне и есть ли на ней теперь, после долгой отлучки, кто-то вообще! А то как бы самому себе могилу невзначай не вырыть!»

Большой человек после аудиенции даже в свой кабинет не зашёл. По ближайшей лестнице спустился, руки в ноги и бегом, аж задохнулся. Купил в лавке на окраине города бабье платье побольше и исчез отовсюду. Только путники рассказывали, что видели в лесу полоумную бабу в шляпе, которая под деревьями копала, клад искала. Но путники соврут — недорого возьмут.

«Зачем эти драконы уложили меня спать в лужу? Хорошо хоть в тёплую! Но я же не лягушка, чтоб в лужах жить. Не лягушка и не ящерица. Или уже ящерица? Как болит в груди… Это потому, что у меня крылья растут. Когда крылья растут, у ящериц всё время в груди болит, когда врастают крылья в самое нутро. Иначе как им держаться? Если к шкурке только прирастут, взлечу с сеткой, понесу дракона в лаву бросать, крылья и оторвутся, и рухну я вместе с сеткой в огненную реку…»

— Дели, Дели, надо попить! Дели! Откройте глаза!

Баба приоткрыла глаза. Перед ней колба. Пахнет плесенью.

«Э-э-э, нет! Врёшь, не возьмёшь! Хочешь ты мне в лужу чёрной плесени налить, чтобы я, как Гоша, летать перестала. Не выйдет! Нет у меня железных подкрылков. Я лягушка натуральная, и не разживётся во мне чёрная плесень!»

— Дели! Надо выпить! Это лекарство. Надо! — говорил кто-то чужой, раздвигал ей губы, пытался лить плесень в рот.

Баба плевалась, сжимала зубы, отворачивалась.

— Вот что мне с ней делать? — истерично взвизгивал молодой эскулап. — Третью колбу плесени она выплюнула! Не умею я людей лечить! С драконами намного проще: сказал, надо — значит, надо! Может, ты попробуешь? — обращался он к Сейлу, сидящему чуть поодаль.

— Нет. Мне с ней не сдюжить. Если эта баба что-то решила, пусть и без сознания, хоть ей кол на голове теши! — отвечал Сейл.

Переехал он из своей персональной палаты в палату к Бабе неделю тому. Как слегла Дели в день операций и погребения, так больше не вставала. Горела вся, еле дышала. Даже ящур к ней не смог подступиться: вылезла пара пузырьков и сгорела сразу в её жаре. Пылала жарче, чем дракон огнём! Лекари говорили, застудила она нутро, лечили её плесенью, а Бабе плесень не нравилась. Стали котами лечить, пустили к ней парочку поприличней. Те принялись по Бабе лазать, топтать её и греть. Одними котами да живой водой и держалась!

Как быть? Подошёл Сейл к её лежанке, согнал с неё котов, чтоб не мешались и не так противно было. Взял корявой лапой ковш на длинной ручке, полный тёплого отвара из целебных трав. Одна из голов по-прежнему подвязана к его здоровой шее, спит, мешает ему двигаться. Он пролил половину ковша на каменный пол пещеры, поднёс остатки к её губам.

— Деликатес! Давай-ка, попей. Это не плесень, это отвар. Тебе надо пить, много пить! — говорил Сейл.

Баба хотела пить, очень хотела пить. Начала глотать понемногу растрескавшимися губами. Поморщилась, застонала:

— Тёплая! Дай холодной! Воды простой дай! Пить хочу!

— Холодной нельзя. Будет тебе холодная, как поправишься. Пей, упрямая, пей! — уговаривал Сейл.