С чего начинается Деликатес полностью

Пчела в поисках мёда не знает преград. Она летит в любой огород, садится на любой цветок. Ни один человек не издаёт запретов пчёлам летать над его участком. Заборы, границы на картах, запреты на бумаге — всё не для пчёл. Их хорошо размещать недалече от людей, лесов и лугов, и тогда будут трудяги добывать мёд весь сезон. Начнут с орешника и подснежников, потом деревья зацветут, и скоро уж можно к людям на крыжовник слетать. Дальше облепит поля и луга жёлтыми солнышками одуванов, а как они отойдут, тут уж и смородину, и акацию, и вишню, и сливу пчёлы опекают. За ними яблоня, рябина, потом луговые цветы и, наконец, гречиха да липа. И каждый цветок ждёт свою пчелу, для неё старается, цветом и запахом её манит: лети ко мне, трудолюбивая, я тебе подарок приготовил, нектар твой любимый! И она рада трудиться.

С людьми всё иначе. Пасечник знал главную истину: радость не в монетах, не в дворцах, не в чинах — радость в труде. В труде, которому ты отдаёшь свою жизнь. Каждый день трудиться — это единственное, что нужно человеку. Только делать нужно непременно то, что тебя радует. Самое важное в жизни человека — найти, что тебя радует, и делать это каждый день! Сколько за это платят, какие почести раздают, сколько мзды забирают, тогда неважно, потому что у тебя есть счастье большее, чем вознаграждение, — счастье быть! Люди не понимают своего счастья, бегут по ложному следу за тем, что кажется им счастьем, топчут медоносные цветы, гоняясь за прекрасной порхающей бабочкой, а когда изловят её, наконец, видят, что крылья её обтрепались, узор осыпался: не так уж хороша, как им казалось, эта добыча. Пойманная бабочка быстро умирает и перестаёт приносить радость. Люди насаживают её на булавку, добавляют в свою коллекцию и принимаются ловить другую, чтобы поймать ещё одно разочарование. Люди глупее пчёл…

Правитель, забравший когда-то Пасечника в Правительственный дом, тоже был пчелой. Трудолюбивой, не знающей отдыха в добыче своего «мёда» пчелой. Вот только мёд эта пчела собирала очень странный — власть. Не было у этого мёда ни вкуса, ни запаха, ни целебной силы, и к тому же был этот мёд таким текучим, что перелить его в банки и так сохранить не представлялось возможным: утёк бы и из банок. Обычная пчела собирает мёд себе для пропитания. Самый Великий же собирал власть, которая требовала её саму бесконечно подпитывать, испаряясь, засахариваясь, прокисая, то есть, убывая без конца. Это был самый плохой из известных Пасечнику мёд, и советник своими сказками не раз пытался намекнуть на это Правителю. Но Самый Великий в его притчах видел то, что позволяла ему видеть власть, которая завладела Правителем без остатка. Самый Великий не был уже человеком — он был властью, которая поселилась в человеке, сделав его своей марионеткой. Он служил ей слепо и безропотно, не задумываясь более ни о чём.

Размышления Пасечника прервал освободившийся от дел Официант. Проверив сервировку столов, он с наслаждением развалился рядом с Соусником на сеновале. Пока гости не пожаловали, не грех и передохнуть чуток. Неподалёку спал сном ребёнка покусанный пчёлами Емеля. Вихры его взмокли, щёки горели, а губы то и дело озарялись наивной детской ещё улыбкой.

— Лепота! Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не пело! Тишина-а-а-а! — сказал Официант, широко раскинув руки и подставляя выбритые щёки ласковым закатным лучам. — Только бы не поломало нам всё войной, хотя, я думаю, войны не будет. Драконы обижаются на людей, а не злятся. Огнём не плюются — искры летят, и то немного. Поленятся воевать. Драконы ленивые!

— Не знаю. Я ж тут на новеньких. Тебе виднее, — отозвался Соусник, притворно показывая, как умудрён и недосягаем для него Официант. — Чаевыми-то драконы щедры ли?

— Да всё щедрее людей! Даже когда трезвые, — с удовольствием наставлял новичка Официант.

— А если что не так сделаешь? Не боишься ли, что сожрут?

— Не боюсь! Я тут уж больше десяти лет. Ни разу такого не было, пугают только. Даже не побили драконы ни разу. Я и проливал на них воду, и ронял их еду. Дракону что? Поднимет шмат с пола и в пасть. Ржёт ещё, какой я с руками безрукий. Смеяться не бить, пусть хоть обхохочутся, обжоры! Хочешь, покажу тебе их?

— Кого? — удивился Пасечник, зная, что гости начнут прибывать, как солнце склонится.

— Пойдём, увидишь. Только т-с-с-с-с, — повлёк его в ресторан Официант.

Они прошли сквозь кухню, мимо пустых залов со свежевзбитыми подстилками, вышли из ресторана и оказались перед завешенным шкурами входом в пещеру.

— Только т-с-с-с-с! — напомнил Официант и нырнул под шкуры.

Пасечник осторожно последовал за ним. Они вошли в огромную природную пещеру. Темень не давала разглядеть детали, зато очень хорошо слышно было сопение, ворчание, рычание и бурление в животах. Кое-где свет пробивался в расщелины тонкими лучиками, озаряя вздымающиеся могучие спины ящеров. Пасечнику стало не по себе от такой плотности драконов. Спящими они казались ещё страшнее: блестящие дышащие скалы.

— Всё ли благополучно у уважаемых драконов? Не нужно ли вам чего, дорогие гости? — негромко спросил Официант.