— Это было всего один раз, — оправдывается он, припоминая случай о тонких блинчиках, во время выпечки которых случайно загорелась деревянная ручка сковороды. Мне было, кажется, пятнадцать, и всё Рождество в квартире стоял запах гари, который не удалось выветрить ни с помощью вытяжки, ни с помощью распахнутого окна.
— Аминь, — изрекаю я. Вновь подходя к барной стойке, достаю из бумажного пакета гирлянду, выбранную в магазинчике часом раньше, и прикидываю, куда её повесить.
— Можно прикрепить здесь, — указывая на широкую арку между кухней и гостиной, предлагает мужчина, будто прочитав мои мысли.
Я соглашаюсь с ним и подтягиваю стул от барной стойки ко входу.
— Кнопки в кабинете, — подсказывает отец, когда оборачиваюсь спросить об этом, но он опережает вопрос.
Оставляю Марлона одного на кухне, а сама иду в его рабочую зону, где теперь более прибрано: нигде не стоят грязные кружки и корзина для мусора чиста. Я сажусь в огромное кресло отца, ощущая мягкую спинку, и на секунду окунаюсь в воспоминания, когда делала так сотни раз, будучи настолько маленькой, что утопала в такой же обивке. Грудь пробивает что-то тёплое и светлое, и я думаю о том, что, несмотря на мой первый визит в эту квартиру, каждая деталь здесь наполнена воспоминаниями. Наверное, в этом и заключается суть следующей фразы: «Настоящий дом — это человек».
Кнопки оказываются в нижнем ящике стола, разбросанные на дне вместе с огрызками карандашей, стикерами, скрепками и прочим хламом, которые отец скидывает сюда. Я беру три кнопки белого цвета, затем закрываю ящик и ещё пару секунд сижу в кресле. От него пахнет отцом, кожзамом и кофе. Последнее напоминает мне о Шистаде, и тревожное чувство в преддверии чего-то плохого возвращается, отдаваясь лёгкой ноющей болью в затылке. Вероятно, стоит ему позвонить, чтобы унять собственный дискомфорт и успокоить расшатанные нервы, но всё же не решаюсь этого сделать. По многим причинам.
Наше чувственное расставание перед отлётом всплывает в памяти и его слова: «возьми меня за руку», «я не могу тебя терять» — отдают щемящей тоской и нежностью в области солнечного сплетения. В этот момент мне кажется, что я просто разорвусь от эмоций: меня переполняют разнообразные, противоречивые чувства, среди которых пульсирует и ярко горит осознание простого факта, но в нём я не готова признаться даже себе. Возможно, дело в том, что это чувство меня пугает, или я и сама мало верю в него, или это боязнь быть отвергнутой. Все смешивается в комок, который застревает в горле, и я не могу дать точное определение собственному состоянию: я балансирую на грани, не решаясь сделать шаг вперед или отступить. Это тонкое лезвие ножа, которое царапает пятки, но недостаточно сильно для того, чтобы я выбыла из игры. Мне нужен толчок, повод, чтобы выпустить всё, что копится, и, к сожалению или счастью, единственным, кто может это сделать, является Крис. Но он так запутан в себе, потерян внутри собственных страхов и демонов, что не может помочь мне, и, хотя он не требует, я знаю, что он сам нуждается в помощи. Отчаянной и исчерпывающей. Я чувствую, как мир крошится в моих руках, и судорожно пытаюсь восстановить его, но при восстановлении одного куска всё время отваливается другой. Мне нужно расставить приоритеты и наконец решить: что для меня важнее всего? Но сейчас ответить на этот вопрос почти невозможно.
— Ты нашла? — зовёт отец с кухни, и я отмираю, выскальзывая из кресла и оказываясь в гостиной.
— Ну и бардак в твоём столе, — жалуюсь, оправдывая долгие поиски.
— Порядок для узкомыслящих, — отвечает отец не всерьёз, на что закатываю глаза.
Встав на стул, я вешаю гирлянду над проходом, затем вставляю батарейки, и огни загораются жёлто-оранжевым светом.
— Да будет праздник! — весело провозглашаю я, спрыгивая на пол.
— Время для праздничных кексов?
В теории всё достаточно просто: смешать и вылить в форму. Но на деле возникает множество нюансов. Во-первых, сливочное масло всё же должно быть растопленным, чтобы тесто было однородным. Во-вторых, подогревать уже полуготовую массу — плохая идея. В-третьих, формочки тоже нужно смазывать маслом, и, вероятно, именно поэтому первая партия подгорает. Хотя, возможно, дело во времени или в слишком высокой температуре духовки. Я выбрасываю кексы вместе с бумажными формами, которые намертво приклеились к подгоревшему тесту. Отец включает вытяжку, отчего на кухне становится ещё более шумно. Я собрала волосы в хвост, чтобы они не мешались, но всё равно один длинный волос оказывается в миске с будущими кексами.
И всё же, несмотря на неудачу, мы с отцом откровенно веселимся, подшучивая друг над другом и перекладывая вину за испорченную выпечку. Очки папы сползают на кончик носа, когда он тщательно выкладывает тесто в формочку, которые я предварительно смазываю маслом. Его пальцы перемазаны, а лицо сосредоточено, и я смотрю на него с улыбкой, отвлекаясь от своей обязанности; папа замечает это почти мгновенно и говорит о том, что из-за меня кексы снова подгорят.
