Когда я открываю глаза, на улице всё ещё темно. Ноги запутались в одеяле, кожа под коленями покрылась потом, как и спина. Футболка Криса прилипла к телу от влаги, и от лёгкого холодка, пробравшегося сквозь одеяло, пробегают мурашки. Но больше всего меня заботит влажная кожа щёк. Дотронувшись кончиком пальца до лица, я осознаю, что плачу. Слезы скатываются по скулам и утопают в мягкости подушки, оставляя сырые дорожки на коже. Я моргаю несколько раз, чтобы согнать сонную пелену, ресницы оставляют влажный след под глазами. Я судорожно пытаюсь вспомнить недавний сон, но в голове так пусто, что шаром покати. Прикусив губу, откидываю одеяло в стороны, выпуская ноги на свободу, и резко выпрямляюсь, присаживаясь на моём временном диванчике. Выглянув в окно, вижу, как в свете фонаря кружатся маленькие, белые снежинки. Небо тёмное, но на нём сияет безмерное количество звезд.
Я иду на кухню на столько тихо, на сколько могу, чтобы не разбудить отца. Последний раз я просыпалась в слезах слишком давно, чтобы не вызвать его подозрений. Наливаю стакан воды и опустошаю его в несколько глотков, слегка подавившись от её низкой температуры. Взглянув на часы, встроенные в панель на духовке, узнаю, что время едва перевалило за пять, а, значит, у меня ещё есть несколько заслуженных часов сна. Я чувствую себя измотанной и уставшей, тяжесть ночного разговора с Шистадом становится непосильной, но я отказываюсь впадать в отчаяние. Вместе с организмом просыпается и тревожность, давно поселившаяся в сознании, и я знаю, что если дам ей волю, то уснуть уже не получится. Бессонница — ещё один признак нестабильности.
Такими же тихими шагами я пробираюсь обратно к дивану и юркаю в успевшую остыть постель. Подушка до сих пор мокрая от слёз, поэтому переворачиваю её холодной стороной и укладываюсь набок, прикрыв глаза. Смутные образы недавнего сна настигают неожиданно, по телу тут же бегут мурашки, поэтому стремительно распахиваю веки, не желая вновь погружаться в кошмар. Я пытаюсь настроить себя на позитивный лад, и непроизвольно касаюсь пальцами кулона. Буква «Е», нагретая теплом моей кожи, уютно устраивается в ладони. Мой якорь.
Второй раз я открываю глаза уже днём. Из сна меня вырывает громкий звон посуды и приятный аромат завтрака. В воздухе пахнет вчерашним Рождеством и свежезаваренным кофе. От этого аромата на секунду сводит желудок, и я позволяю ему заполнить лёгкие, прежде чем напомнить себе о запрете.
Переворачиваюсь на спину и пару секунд смотрю в потолок, освещённый полуденным солнцем, заглядывающим в окно. Мысленно пытаюсь проанализировать чувства и настроение, но в сознании затянут тугой клубок, который я не могу распутать, не выпив прежде что-нибудь горячее. Откинув одеяло, медленно присаживаюсь на кровати и заглядываю в проход между гостиной и кухней: папа сидит за барной стойкой ко мне спиной, рядом стоит ароматно дымящаяся кружка. Откидываю одеяло в сторону, и диван слабо проминается под тяжестью тела, когда встаю и иду в ванную.
Быстро умываюсь, чищу зубы и причёсываюсь, затем снимаю футболку Криса, которая теперь пахнет больше мной, чем им, и прячу её в чемодан, уложив на самое дно.
К тому моменту, как я появляюсь на кухне, папа уже закончил с завтраком и теперь пристально изучает какую-то бумажку. Его брови нахмурены, в глазах мрачная сосредоточенность, очки сползли на кончик носа. Одной рукой он держит ту самую бумажку, а другой потирает щетину, ставшую ещё длиннее со вчерашнего дня. Я ставлю вновь кипятиться чайник и отыскиваю на верхней полке упаковку с ромашковым чаем.
Чайник при выключении щёлкает, и папа резко дёргается, слегка смяв бумажку. Он поднимает на меня глаза, глядя поверх очков, и его мрачность не уходит, а лишь усиливается в сдвинутых к переносице бровях.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает отец вместо тёплого «доброе утро».
— Нормально? — скорее вопрошаю я.
Я поворачиваюсь к нему спиной, пока готовлю чай: бросаю серый пакетик, заливаю кипятком, затем добавляю сахар и медленно размешиваю, ударяя ложкой о бортики кружки.
— Нам нужно поговорить.
Моя рука замирает вместе с ложкой, и я на секунду прикрываю глаза, выпуская воздух с тихим шелестом сквозь стиснутые зубы.
— О чём? — я поворачиваюсь к нему с лицом, отражающим непонимание, хотя знаю, о чём речь.
— Как часто ты просыпаешься ночью? — спрашивает папа, и при этом его губы превращаются в тонкую линию.
— Я не…
— Как часто?
— Может быть, пару раз, — признаюсь я, закатив глаза. Присаживаюсь напротив отца на стул, хотя этого достаточно невыгодная позиция, и ставлю рядом чашку с чаем.
— И как давно? — с бесстрастным выражением лица продолжает папа.
Я прищуриваю глаза, формулируя в голове ответ, но тут же отказываюсь от лжи, не желая предавать доверие отца.
— Месяц или два, — беспечно пожимаю плечами, придавая голосу беззаботную интонацию, но заранее знаю, что папа не купится на это.
— Тревожность?
Кивок.
—Частая смена настроения?
Кивок.
— Беспричинные вспышки гнева?
Ещё кивок.
— Почему ты не сказала раньше? — лицо папы приобретает несчастное выражение.
