— Не хотела тебя беспокоить, — признаюсь я, слегка опустив голову. — У тебя хватало своих проблем.
Отец кивает, принимая такой ответ, но он всё ещё сконцентрирован на том, чтобы выяснить всё необходимое.
— Оцени по десятибалльной шкале на сколько стало хуже, — мягко просит он. Это простая методика, позволяющая выяснить степень распространения болезни.
— Пять-шесть, — пожимаю плечами и произношу тихим голосом.
— Ева, — зовёт папа.
— Ладно, может, восемь-девять.
Сглатываю скопившуюся во рту вязкую слюну и наконец поднимаю взгляд, глядя прямо ему в глаза.
— Хорошо, — кивает отец, — ладно. Мы разберёмся.
Комментарий к Глава 26
Буду рада, если оставьте пару слов внизу и поделитесь своими мыслями❤
========== Глава 27 ==========
Стремительно приближающееся здание аэропорта и взлётной площадки сеет во мне чувство тошноты. Сердце на мгновение сжимается от щемящей боли скорой разлуки, но мысленно приказываю взять себя в руки и насильно пытаюсь расслабиться, отчего желудок сковывает ещё больше. Папа, сидящий всего в нескольких сантиметрах от меня на водительском кресле, сразу замечает моё напряжение и на секунду поворачивает голову, ободряюще улыбнувшись. Сегодняшнее расставание не радует его так же, как и меня, но выбор у нас небольшой. В ответ выдавливаю слабую, совершенно неправдоподобную улыбку; она выходит излишне вымученной, но у нас обоих хватает понимания на то, чтобы не обсуждать это.
За окном разыгралась метель, и отец серьёзно опасается, что рейс могут задержать, а я втайне надеюсь на это: драгоценного времени, проведённого вместе, оказалось слишком мало. Сейчас почти шесть вечера, до самолета ещё около полутора часов, но из-за погоды я могу улететь только утром.
Папа паркуется рядом с другими автомобилями, заглушает мотор и выключает радио, которое последний час проигрывало все известные рождественские мелодии. Отстегнув ремень, он поправляет очки, постоянно сползающие на кончик носа, затем ерошит волосы и наконец поворачивается ко мне. Расстёгнутая куртка и голубая рубашка в клетку под ней натягиваются вместе с изогнутым корпусом. Я рассматриваю тёмно-синие пуговицы на его рубашке, в уголках глаз скапливается солёная жидкость, в носу начинает щипать. Я с силой прикусываю губу, чтобы остановить собственный порыв: слезами я делаю только хуже для нас обоих. Заметив моё состояние, папа вздыхает и приподнимает меня за подбородок, одарив тёплой отцовской улыбкой, от которой внутри мгновенно возникает чувство семейного единения. Мне нравится, что это ощущение может разделить только Марлон, будто это наше личное и сокровенное.
—Я рад, что ты приехала,— с ноткой грусти говорит мужчина, и его пальцы приятно греют кожу щеки, пока он поглаживает мою скулу в успокаивающем жесте.
—Я тоже,— отвечаю я, всхлипнув; слёзы всё же не удается остановить. Несколько солёных капель текут вниз, и я утираю их рукавом свитера, разозлившись себя за детское поведение. Мне хочется показать папе, что я достаточно взрослая, чтобы справиться с проблемами, но на деле не могу совладать с эмоциями.
—Извини, я не хотела плакать,— слабо лепечу я в своё оправдание, и отец мягко кивает, пытаясь успокоить.
—Ты не должна извиняться за собственные эмоции и чувства,— напоминает папа, и одобрительные нотки в его голосе высушивают новый поток слёз.
Наверное, это именно то, что я больше всего ценю в отце,— его способность понять. Что бы не произошло, я могу быть уверена, что если он не сразу поймёт, то хотя бы постарается это сделать. Внезапно у меня возникает чувство поведать ему о той стороне жизни, о которой никто не знает,— рассказать о Крисе. Мне хочется утешиться в родительских объятиях, получить правильный совет, просто высказаться. На секунду кажется, что это решит любую проблему, ведь так было почти всегда, но странная история, из которой уже сама не могу выпутаться, должна остаться моей. Должна остаться тем, в чём я должна разобраться самостоятельно. По правде говоря, я не могу сказать отцу ещё потому, что боюсь его разочарования во мне, ведь папа всегда говорил, что нельзя отдавать свою жизнь несвободному человеку, а Крис один из самых несвободных людей, что я знаю: он в плену своей зависимости.
—Ты хочешь мне что-то сказать? —уловив моё внутреннее смятение, интересуется отец, но я отрицательно качаю головой, осознав, что некоторые тайны должны оставаться тайнами. Смогу ли я хоть кому-то доверить этот секрет? Не сейчас, но, может, позже. Намного позже.
—Нет, всё в порядке, просто не хочу улетать,— это не вся правда, но большая её часть.
—Знаешь, милая,— папа задумчиво чешет щетину, затем растирает переносицу. Верный знак волнения. —Я подумываю о том, чтобы вернуться в Берген.
На секунду кажется, будто слух подводит меня. Я, словно рыба, немо открываю и закрываю рот, но с языка срывается лишь нервный выдох.
—Ты это серьёзно? —почти шепчу я.
