— Так… Как планируете отпраздновать Новый год? — спрашиваю я, глотнув горячего чая, отчего обжигаю язык и непроизвольно кривлю лицо. Маффин одиноко покоится в бумажном пакете: аппетит совершенно пропал.
— На самом деле, — улыбнувшись, протягивает Бодвар, — у меня действительно есть небольшой план. Отчасти я даже надеялся, что ты сможешь мне помочь.
Язык больно щёлкает по небу. Слабо нахмурившись, я смотрю на мужчину передо мной. Он до сих пор улыбается своей коронной улыбкой, но теперь она не кажется милой, ведь серые глаза смотрят слишком пристально, отчего по спине пробегает неприятный холодок. Теперь каждое действие Бодвара я расцениваю как покушение, и уверенность и даже злость, которую я испытывала, разделяя их с Эмили небольшую тайну, испарились. Раньше, по какой-то причине, я была убеждена, что он не станет вредить ей, и поэтому оказалась такой же наивной, как и подруга. Две наивные девушки и один социопат — отличный сюжет для дешёвого фильма ужасов.
— Чем именно? — уточняю я, прежде чем прикусить щёку с внутренней стороны. Рука начинает заметно дрожать, и я мгновенно прячу её под стол; Тоффи нервно дёргается у моей ноги.
— Хотелось бы устроить нечто особенное… Для моей девушки.
Я издаю странный, сдавленный звук, и ощущение такое, будто из лёгких выкачали весь воздух.
— Вы уверены, что она свободна в этот день? — спрашиваю я, а внутри всё холодеет, будто органы поместили в морозильную камеру. Мне хочется вцепиться в Бодвара и наконец спросить, зачем он играет в эту игру, что ему нужно от Эмили и меня. Этот изощрённый план, по которому он действует, давно перестал быть смешным.
— Я точно знаю, — заверяет он, скользнув холодным взглядом по моему лицу. На его губах расползается странный полуоскал, отчего черты лица искажаются, и он выглядит еще более жутко. — Надеюсь, ты понимаешь, что не стоит портить такой сюрприз и говорить кому-то.
Он угрожает мне? Я медленно моргаю, пытаясь привести мысли и чувства в порядок, но вместо этого поддаюсь подступившей панике. Глаза непроизвольно расширяются, и я затихаю, будто жертва, случайно увидевшая охотника краем глаза.
— Конечно.
Бодвар удовлетворённо кивает и откидывается на спинку деревянного стула. Тот издаёт жалобный скрип под тяжестью мужского тела; такой же звук вылетел из моего рта около минуты назад.
— Что за сюрприз? — всё же спрашиваю я, потратив несколько секунд на то, чтобы совладать с голосом.
— Ничего особенного, — беспечно пожимает плечами учитель. — Небольшой ужин в романтической обстановке.
— И вы хотите, чтобы я помогла выбрать ресторан? — уточняю я, делая несколько отчаянных глотков всё ещё горячего чая, чтобы хоть как-то успокоить расшатанные до предела нервы.
— О, нет, — издаёт смешок Бодвар, — ужин будет в моей квартире.
Меня будто окатывают несколькими литрами ледяной воды, потому что я вздрагиваю с такой интенсивностью, что чай вновь разливается на скатерть. Бодвар услужливо протягивает мне ещё одну салфетку, откровенно насмехаясь.
— Я хочу, чтобы ты обеспечила нам небольшое прикрытие. Это ведь несложно, правда?
Он выжидающе смотрит на меня, пока кровь пульсирует где-то в моих висках. Страх бурлит и поднимается по глотке мерзкой волной. Вместо ответа я просто киваю, не уверенная в способности говорить.
— Хорошо. Мы же не хотим, чтобы кто-то пострадал, если вся эта небольшая история выйдет наружу.
После этих слов он одним движением сминает бумажный стаканчик и поднимается, подцепив пальто правой рукой.
— Извини за беспорядок — совершенно нет времени выбросить.
***
Время до Нового года проходит как в тумане. Оставшиеся два дня я чувствую себя настолько напуганной, что не могу провести ночь, не просыпаясь каждые два часа: сотня мыслей терзает рассудок, а решение никак не находится. Это только усиливает внутреннюю тревогу, паника по кусочку отрывает от моего тела, и чего-то не хватает то тут, то там.
Тревожность медленно превращается в нормальное состояние, поэтому, проснувшись утром тридцать первого декабря, я почти не удивляюсь, когда вода расплёскивается из стакана на пути к пересохшим губам. В этот день желудок с самого утра категорически отказывается переваривать еду, каждый раз во рту возникает кислый привкус рвоты, когда на языке оказывается что-то съестное. Меня трясёт, свет кажется то слишком ярким, то слишком тусклым, а вода — чересчур холодной или горячей. Прийти в себя не помогает и тот факт, что Элиза теперь более тщательно наблюдает за мной. Её внимание только сильнее нервирует, и я начинаю раздражаться всякий раз, когда оказываюсь с ней в одной комнате. Мы не говорили с того момента, когда она расплакалась за барной стойкой на моих глазах, но было принято молчаливое решение не упоминать этот случай, чтобы никого не ставить в неловкое положение. Между нами висит напряжённая пауза, растягиваемая словно жвачка во рту. Один раз меня настолько выводит её настороженно-внимательный взгляд, что я практически бросаю тарелку с так и не тронутым стейком в раковину, но в последнюю секунду всё же сдерживаю себя и просто отодвигаю еду, удалившись в спальню.
