Мне снится мама. Её образ расплывчатый и слишком смазанный, чтобы я смог рассмотреть цвет глаз или черты лица, но в глубине сознания пульсирует знание: это она.
В этой реальности я мне не больше десяти. Я сижу на подоконнике, свесив ноги и болтая ими в воздухе, а мама прибирается в моей спальне, раскладывая тетради и учебники на столе в ровные стопочки.
— Ты прочитал ту книгу, о которой мы говорили? — спрашивает мама, протирая деревянную поверхность от пыли. Её тёмно-каштановые, почти чёрные волосы собраны в аккуратный волнистый хвост, и я знаю, что меж её бровей пролегла складка в ожидании ответа.
Я замираю, раздумывая, стоит ли сказать правду, ведь соблазн соврать так велик. Мне хочется быть замечательным сыном, и я почти чувствую разочарование, которое сквозит в выражении лица мамы, когда она понимает, что ответ отрицательный.
— «Маленький принц» — моя любимая книга, — говорит она, и хотя я знаю, что она не злится, всё же на секунду сжимаюсь в ожидании смены её настроения. — Очень жаль, что она не заинтересовала тебя, — продолжает мама, заканчивая с уборкой на столе.
Я наблюдаю за ней, всё ещё сидя на подоконнике и силясь придумать хотя бы жалкое оправдание происходящему, но весь её образ, пропитанный разочарованием и печалью, говорит о том, что не стоит и пытаться.
Я спрыгиваю с окна и иду к ней, чтобы попросить прощения. Подойдя ближе, я надеюсь наконец рассмотреть её лицо, но вместо этого передо мной предстаёт пустая картина, от которой разит грустью. Я обнимаю маму, при этом ощущая, как она плачет.
— Я… Я прочитаю, — запинаюсь я, глядя на неё снизу вверх. Мама никак не реагирует, что только усиливает чувство вины.
Через секунду дверь в мою комнату открывается и появляется отец. Его лицо с чёткими линиями на секунду заставляет опешить.
— На сегодня закончили, — говорит он, протянув маме руку.
— Я в порядке, — отвечает она дрожащим голосом. — Честно, Томас.
— Не нужно этого, — качает головой отец, И его лицо приобретает строгое выражение. — Не делай хуже.
— Пусть мама останется, — прошу я, ощущая, как слёзы скапливаются в уголках глаз, а всхлип застрял где-то в горле. — Пусть останется!
— Идём, — папа дёргает мать, и она поддаётся.
Мои руки соскальзывают с её одежды, но прежде чем она успевает бесследно исчезнуть, её губы произносят какую-то фразу. Она эхом звучит в моей голове.
***
Третье января.
В обед третьего января отец всё же не выдерживает и перехватывает дверь в ванную до того, как я успеваю её закрыть. К этому моменту я чувствую себя настолько отвратительным и склизким куском дерьма, что даже душ не помогает избавиться от мерзости внутри. Томас решительно толкает дверь в сторону, и на секунду кажется, что она сорвется с петель, но этого не происходит. Он смотрит на меня разъярённо-внимательным взглядом, в котором сквозит уверенность в собственных поступках. Я серьёзно подумываю о том, что меня в действительности может стошнить, хотя и непонятно, что служит причиной рвотных позывов: присутствие отца или ломка.
— Видимо, всё действительно плохо, раз ты не можешь пройти и пары метров, не употребив какого-то дерьма, — произносит Томас с долей иронии, и я в ответ лишь кривлю губы, хотя это самый ничтожный способ показать свою независимость. — Твоя потеря контроля могла бы выглядеть забавной, но в этот раз я не намерен шутить, — говорит он, ступив внутрь комнаты, и теперь большая часть пространства будто заполняется им. У нас небольшая разница в росте, но то ли из-за галлюцинации, то или из-за чего-то ещё он выглядит угрожающе огромным.
Мне хочется прыснуть в ответ, но любой вырвавшийся из горла звук норовит превратиться в рвоту. Вместо этого я упираюсь рукой в керамический бортик раковины и стараюсь принять наиболее расслабленную позу, хотя не прекращающийся уже второй день подряд тремор рук не способствует сохранению контроля над телом.
— Завтра утром мы улетаем на несколько дней, — сообщает отец, — я даю тебе это время, чтобы восстановиться.
Затем он окидывает меня презрительным взглядом и с характерным хлопком, сотрясающим небольшое пространство комнаты, закрывает дверь. Я прыскаю в ответ и меня всё же тошнит.
Я просыпаюсь через несколько часов после того, как всё мое нутро оказалось вывернуто наизнанку по крайней мере три раза — в последний меня тошнило желчью — вязкой желтой слизью — так как еда вышла в предыдущие два. Желудок болит, но это не худшее ощущение на данный момент; меня знобит, тело покрыто потом, отчего постельное белье прилипло к влажной коже, а простынь сбилась в ногах. Ко всему прочему я испытываю непреодолимое чувство жажды, разбавляемое сильной головной болью. Наверняка вместе с повышенной температурой скачет и давление, поэтому так стучит в висках. И хотя лекарство от такой болезни мне известно, я отчего-то извожу тело до того самого максимума боли, когда терпеть будет невозможно. Всё это, конечно же, означает и то, что необходимо увеличить дозу вещества, того минимума, на котором я держался последние полгода, теперь, очевидно, недостаточно.
